Ханну Райяниеми – Фрактальный принц (страница 41)
«Теперь ты стала сильнее. Ты должна уйти со мной. Какое тебе дело до тайн, Соборности и Сирра? Что они дали тебе?»
«Иди со мной!»
«Идем!»
Таваддуд открывает глаза и захлопывает мыслекапсулу Соборности вокруг Аксолотля.
Крышка гроба поднимается. Таваддуд выходит из воды, кашляя, словно новорожденное дитя. Глаза щиплет. Кожа зудит, кажется сухой и очень горячей. Таваддуд ощупывает лицо: под кожей остались жесткие рубцы. Девушка негромко всхлипывает.
Ей на плечи ложатся теплые руки. Чей-то голос произносит Тайное Имя. Воздействие дикого кода еще сохраняется, и ее кожа внезапно покрывается крошечными джиннами, голодными треугольниками, пожирающими заразу. Ощущение похоже на прохладный душ. Затем они перебираются на голову, и Таваддуд невольно вскрикивает от холода. Но через мгновение все заканчивается. Она оборачивается, чтобы взглянуть на врачевателя…
…и видит огненную змею.
Абу Нувас печально улыбается. Он стоит посреди комнаты с гробами, в руке ружье-барака, рядом огромные мыслеформы джиннов в виде остроконечных клубов черного дыма. Между ними отчаянно бьется Сумангуру. Неподалеку Кающийся Рамзан скрестил тонкие руки перед безликой головой.
— Спасибо, — произносит Абу, вылавливая плавающее в гробу устройство Соборности. — Мыслекапсула? Я не думал, что ты зайдешь так далеко, Таваддуд. Но ценю твои усилия. Я уже давно ищу этого типа.
— Ты мелкий ублюдок! — шипит Таваддуд. — Где Кафур? — Она выпрямляется, все еще стуча зубами от холода. — Это его Дворец. Он тебя не выпустит с этим.
Кто-то хрипло кашляет. Кафур набрасывает одежду на плечи Таваддуд. Его прикосновение вызывает у нее дрожь.
— Мне очень жаль, малышка Таваддуд. Старому Кафуру предложили более высокую цену. И господин Нувас всегда был хорошим покупателем.
— А теперь идем, — говорит Нувас. — Ночь только начинается. И я обещал тебе ужин в моем дворце, разве не так?
Глава двадцать вторая
ИСТОРИЯ ПЕЛЛЕГРИНИ И ЧЕНА
Повелителя Вселенной она находит на берегу бросающим камешки в море. Он в облике ребенка. Старое воспоминание. Он специально выбрал его для нее? Это не то место, где они встретились впервые. И очень отличается от его обычных виров — абстрактных пространств, заполненных символами.
— Здесь очень неплохо, — произносит она.
Мальчик поднимает голову. Глаза широко раскрыты, в них нет страха, но нет и ни малейшей тени узнавания.
Какую игру затеял Матчек? Она потратила немало времени на подготовку. Пришлось просмотреть весь Каталог, чтобы отыскать воспоминание о том, какой она была в тот раз: столетней женщиной в белом, которой на вид можно было бы дать не больше сорока, если бы не едва уловимая хрупкость. На ней шляпа и солнцезащитные очки, скрывающие шрамы под кожей, на загорелых пальцах золотые кольца.
— Я не имею привычки разговаривать с незнакомцами, — отвечает мальчик.
Она опускается на колени в песок рядом с ним.
— Хотелось бы надеяться, что ты уже не считаешь меня незнакомкой, Матчек, — говорит она.
Мальчик разглядывает ее, сосредоточенно нахмурив брови.
— Откуда тебе известно мое имя? — спрашивает он.
— Я очень стара, — отзывается она. — И знаю множество имен.
В какую же игру он здесь играет? Ветер треплет ее шляпу, ноги ощущают тепло песка. В ее следах, словно крохотные звездочки, зажигаются искорки планктона.
— Матчек, чем ты занимаешься? — шепчет она.
Глаза Матчека внезапно выдают его возраст.
— Я пытаюсь кое-что найти, — отвечает он. — То, что потерял много лет назад.
— Это ведь как болезнь, верно? — произносит она. — Пытаться зацепиться за потерянные вещи.
В его взгляде вспыхивает злорадство.
— Да. Да, так и есть. — Он тычет палкой в песок. — Я знаю, зачем ты пришла. Они тебя убивают, не так ли?
— Да, — признается она. — Антон и Сянь никогда мне не доверяли. Но об этом мы можем поговорить и позже. Какой красивый вир.
Учитывая его мрачное настроение, она считает, что комплимент не помешает.
Юный Матчек поднимается и швыряет в воду камешек. Тот подпрыгивает несколько раз, а затем исчезает в воде.
— Этого недостаточно, — говорит он, и в его голосе звучит ярость старого Матчека, не терпящего ничего неправильного в мире. — Я не могу тебе помочь. Не могу вмешиваться в данный момент. Мы слишком слабы, чтобы затеять полномасштабную гражданскую войну. Зоку притаились и выжидают. Я знаю, они кажутся слабыми, но вспомни, что натворил Каминари. Мы должны поддерживать иллюзию своего могущества. Я не могу рисковать ради спасения кого-то из вас.
— Что же ты все-таки здесь делаешь, Матчек? Прячешься в воспоминаниях? Это на тебя не похоже.
Он смеется.
— Царство Небесное унаследует невинный. Ты можешь себе представить невинность в качестве ключа к камню Каминари? Подумать только, а я так смеялся над христианством. Поверь, если я найду здесь то, что ищу, все изменится. А пока я могу лишь попросить тебя держаться. Но ведь это всегда тебе удавалось лучше всего, не так ли?
— Ты позволишь мне погибнуть? Так вот чем ты собираешься отплатить мне за все прошедшие годы? Ты позволишь мне превратиться в призрак только потому, что это
Вир вокруг них рассеивается. Матчек является в облике Прайма, воплощения миллиарда гоголов, Метасущности, вершителя Плана, Отца Драконов.
— Ради осуществления Плана я готов пожертвовать всеми гоголами Соборности, каждым разумным существом. Но ты ведь никогда этого не понимала, верно?
Его голос остается странно мягким и спокойным. В других вирах тот же разговор ведут другие пеллегрини и чены. Насколько было бы легче, если бы удалось проникнуть в его разум и понять, что происходит у него в голове. Но это прямой путь к Драконам.
Пеллегрини смеется.
— Похоже, ты сам стал рабом наших
С небесной тверди они видят в вирах внизу другие варианты. Жестокость. Любовь. Но в основном недовольство.
— Больше не приходи ко мне. Мне известны твои замыслы относительно Эксперимента и вора. Ты сама по себе. Я уверен, ты прекрасно справишься.
Она удаляется, разрывая связи между своим храмом и его
— Ты никогда не хотел взрослеть, — произносит она.
Глава двадцать третья
ТАВАДДУД И ВОР
Абу и Рамзан ведут их на галерею у самой вершины Осколка Угарте. Стены дворца совершенно голые и выкрашены в белый цвет. Без атар-очков Таваддуд различает лишь проблески невидимых элементов: все поверхности покрыты сложными схемами и геометрическими фигурами. Из широкого окна открывается вид на ночной Сирр, над которым полыхает золотое пламя Базы Соборности. Таваддуд пристально смотрит на нее, пока не начинает казаться, будто башня вот-вот рухнет, а с ней рухнет и весь ее мир.
— Моему отцу известно, что мы здесь, — говорит она. — Он уничтожит тебя.
— Дорогая Таваддуд, — отвечает Абу Нувас, — может, ты и способна обмануть своих клиентов-джиннов, но я вижу тебя насквозь. — Он постукивает пальцем по латунному глазу. — В буквальном смысле.
Абу поворачивает ружье в сторону Сумангуру.
— Думаю, тебе полезно будет узнать, что это вовсе не Сумангуру Бирюзовой Ветви. Под его ужасной личиной скрывается вор и обманщик по имени Жан ле Фламбер.
Таваддуд переводит взгляд на Сумангуру. Под его шрамами теперь проступает другое лицо, когда-то мелькнувшее перед ней на мгновение: яркие глаза, сардоническая усмешка.
Он пожимает плечами.
— Виновен по всем статьям.
— Что же нам с тобой делать? Впрочем, это неважно. Здесь, по соседству с пустыней дикого кода, нередки несчастные случаи. И у нас еще есть время, чтобы это обсудить. Устраивайтесь, пожалуйста, поудобнее. Мы подождем еще кое-кого.
Он взмахивает рукой, и в воздухе появляются прозрачные кресла из фоглетов. Абу опускается в одно из них и закидывает ногу на ногу. Таваддуд с опаской садится в другое, повернувшись лицом к торговцу гоголами.
— Почему? — спрашивает она.
— Я тебе говорил. Месть. Потому что я ненавижу это место. Потому что Алайль и ее друзья так со мной поступили. Она использовала меня, чтобы отыскать аль-Джанна Пушки, а потом бросила в пустыне умирать. Я сообщил ей имя, открывающее рай, а она отняла его у меня.
Он сжимает кулак, в котором держит мыслекапсулу.