Ханна Коуэн – Счастливый удар (страница 32)

– Моя мама вернулась, – выпаливаю я, когда мы удобно устраиваемся на диване и от тишины у меня начинает чесаться кожа.

Оукли напрягается.

– Что?

– Я вчера узнала, что она разнюхивает обо мне. С тех пор я тону в своих чувствах. Поэтому не написала тебе ответ.

Он пристально смотрит на меня, как будто пытается забраться мне в голову и пустить там корни. Я рада, что он не может. Если бы мог, то, наверное, бросился бы наутек.

Я давлю стон, когда он открывает рот, чтобы заговорить, но потом закрывает его с застенчивым видом.

Было бы наивно думать, что у него нет вопросов. Особенно после того, как мы поцеловались и превратили нашу дружбу в нечто замутненное чувствами и привязанностями.

– Спрашивай что хочешь, – говорю я, давая ему слово.

Он протягивает руку над узкой полосой дивана между нами и кладет свою широкую ладонь мне на колено. Его пальцы начинают рисовать круги поверх моих спортивных штанов.

– Ты ответишь, если я задам вопрос, на который ты не хочешь отвечать?

– Да.

Он хмурит брови.

– Сколько ты жила в опеке?

– Тринадцать лет.

Его пальцы сжимаются.

– Это слишком долго.

– Да, – соглашаюсь я.

Невозможно отрицать вред, причиненный детям, которые долго жили без семьи. Мне невероятно повезло, что меня удочерили такие потрясающие родители. Лучше поздно, чем никогда.

– Но могло быть и дольше. Мне было пятнадцать, когда Лили и Дерек меня удочерили.

– Похоже, они замечательные люди.

Я мягко улыбаюсь:

– Да. Они не только решили взять подростка, что довольно редко, но такого, который к тому же закатывал истерики и пакостил всем.

Оукли заливается смехом. Я склоняю голову набок, словно спрашивая, почему он смеется.

– Ты закатывала истерики? Не представляю.

– Конечно не представляешь. Теперь я хорошая девочка. Но тогда? Совсем нет.

Он по-прежнему выглядит так, будто не верит мне, так что я протягиваю руку и дергаю за волосы, вьющиеся у него за ухом.

– Это правда! Я никогда не делала ничего откровенно опасного, но уговорила одного из старших ребят проколоть мне нос канцелярской скрепкой и топала по дому в грязных ботинках каждый раз, когда в дверь входила потенциальная приемная семья. Мое поведение стоило шанса удочерения не только мне. Полагаю, это был мой способ поквитаться с миром, даже если сейчас это кажется бессмысленным.

Я опускаю глаза в пол. По позвоночнику ползет стыд от воспоминаний, каким человеком я была. Девочкой, полной ненависти и обиды.

– Ребекка была наркоманкой, а возможно, по-прежнему такая. Это единственное, что я знала о ней многие годы. Я не знала ни ее имени, ни живет ли она все еще в Ванкувере. Она была призраком, и я примирилась с этим. Мой родной отец, скорее всего, тоже был наркоманом, и он сбежал, как только я родилась.

– Эти люди все равно никогда тебя не заслуживали, Ава. Господи, детка. Извини, – бормочет Оукли.

Он пересаживается ближе и обнимает меня за плечи, придвигая к себе и прижимая к своей груди. Его руки обнимают меня, как две защитные стены, и я глубоко выдыхаю в его футболку.

– Все нормально. Я много работала, чтобы преодолеть тот этап своей жизни. Думаю, поэтому появление Ребекки так сильно повлияло на меня.

Я обвожу глазами тихую квартиру, и они останавливаются на фотографии в черной рамке, висящей слева от телевизора. Эмоции сжимают горло, пока я смотрю на семейное фото.

Его сделали после моего первого рождественского ужина с Лили и Дереком. Мы только что закончили есть – на столе все еще стояли остатки блюд, – но мама согнала нас всех со стульев и построила перед камином. Она установила свою камеру на журнальном столике и включила таймер, после чего подбежала и встала рядом с папой.

Я помню свои чувства в тот момент, когда смотрела на свою новую семью. Впервые в жизни я была целиком и полностью счастлива.

– Каково это было? Жить в опеке.

Я смаргиваю слезы, которые начинают туманить зрение, и откашливаюсь, чтобы прочистить горло.

– Были свои хорошие моменты. Мой опыт не то, чем можно похвастаться, но он не так плох, как показывают в кино и по телевизору. По крайней мере мой личный опыт. Большую часть детства я провела в семейных детдомах для девочек. У меня было всего несколько опекунов.

– Они хорошо с тобой обращались? Если нет, скажи мне, и я выслежу каждого и сломаю им ноги.

Я смеюсь, несмотря на серьезность его угрозы. Внутренне я не сомневаюсь, что он правда сделал бы это ради меня, и это делает меня намного счастливее, чем следовало бы.

– Они были нормальные, Бойскаут. Честно.

Отлепив щеку от его футболки, я сажусь ровно и смотрю на него. Стоит нашим взглядам встретиться, и я сразу начинаю искать в его глазах признаки того, что я его спугнула или изменила его отношение ко мне. Должно быть, мое удивление слишком заметно, когда я ничего не нахожу, потому что он отключает все мои негативные мысли двумя предложениями:

– Ничего из того, что ты можешь мне рассказать, не изменит моего мнения о тебе, Ава. Обещаю.

Глава 19

Экипировка тяжело давит на уставшие мышцы, но я рвусь вперед и завершаю выход один на один, как будто мне не осталось несколько вдохов до остановки сердца. Я прицеливаюсь и бью, отправляя шайбу в полет. Она со звоном отскакивает от верхней штанги и попадает в сетку.

Брейден и Тайлер подлетают ко мне и тормозят, взрывая коньками фонтаны ледяной крошки. Они ворчат, что почти перехватили меня, пока Мэтт вытаскивает шайбу и пасует мне. Я посылаю ее к центральной линии. В это время на другом конце площадки тренер начинает распекать одного из игроков за то, что тот поворачивал, не поднимая головы. Я морщусь от гнева в его голосе.

Зная, что тренировка подходит к концу, я качусь к скамейке и, сняв шлем и перчатки, хватаю свою бутылку с водой и со стоном выливаю холодную жидкость на свое мокрое от пота лицо. Остатки воды я выпиваю.

– Вот тормоз. Роджерс совсем не в состоянии держать голову на своей тощей шее. Не понимаю, как он попал в команду.

Грубый смех Дэвида, стоящего в компании более младших игроков, царапает мои барабанные перепонки.

Кровь закипает от гнева, но я молчу, решив послушать треп Дэвида. Мое терпение и так висит на волоске после того, как на прошлой неделе я узнал о прошлом Авы, и Дэвид только что нарисовал у себя на спине более крупную мишень.

Я никогда не переваривал людей, которые изменяют тому, о ком им положено заботиться, но этот мерзавец поистине пробил дно. Он изменил ей, прекрасно зная о ее детдомовском прошлом и обо всем, через что она прошла. И ему все равно. Ни раскаяния, ни чувства вины.

Хотя Ава не говорила прямо, было легко догадаться, почему она так осторожничает, когда дело касается отношений с людьми. Дэвид просто голодный до кисок кусок дерьма, который не заботился о ней так, как она того заслуживала.

– Кому-то надо уронить его на задницу в следующий раз, когда он будет ехать, как будто боится своей тени. Ему не место в моей команде, – продолжает он.

– Твоей команде? – рявкаю я, поворачиваясь и сверля злым взглядом Дэвида и игроков, с робким видом стоящих рядом с ним.

Он вскидывает голову в мою сторону, и его губы удивленно размыкаются.

– О… привет, Хаттон. Мы просто шутим.

– Разве? – Я перебрасываю бутылку через бортик, провожу пальцами по влажным волосам и поворачиваюсь обратно к компании. – А мне послышалось, что ты обсираешь одного из своих товарищей по команде. К тому же менее опытного.

Дэвид бледнеет.

– Да ты что, чувак! Роджерс знает, что это любя. Верно, парни?

Он с отчаянием обращается к своим друзьям. Все трое смотрят на меня, их рты то открываются, то закрываются.

Я игнорирую их и подъезжаю к их предводителю, останавливаясь в паре футов от него.

– Мы не обсираем своих товарищей. Никогда. Хоть Роджерсу требуется больше помощи, чем другим, но он в команде не просто так. Может, тебе стоит пересмотреть несколько наших последних игр и подумать почему. Я могу сказать тебе прямо сейчас: это не потому, что он ненавидит отдавать перспективные передачи, как ты, или применяет грязные приемы, за которые не может ответить.

Кто-то рядом с нами делает резкий вдох, но мне на самом деле плевать, кто именно. В моем понимании, это касается только меня и Ремера.

– Мы команда, Ремер. Будет мудро, если ты это запомнишь.

В моих словах явно слышится предупреждение.