Ханна Ким – Цефеиды. Андромеда (страница 4)

После того, как что? Ссорились? Ему не хочется уточнять.

Они идут около пяти минут в тишине, и когда Мингю собирается спросить, куда и зачем они направляются, Сонёль останавливается, начиная звонко смеяться. Мингю смотрит вперед и теряется – на пару долгих секунд, которые замешивают кислород в его легких в самый настоящий пиздец.

Перед ними – широкое поле.

Оно зеленое. Оно настолько зеленое, что этого цвета хватило бы до конца жизни. Мингю вздыхает тихо и морщится, когда точно в сердце колет уже высказанным, но все равно глубоко спрятанным. Не успевает даже руку вскинуть с немым вопросом в глазах, как Сонёль срывается с места и бежит вперед, оставляя Мингю позади. Он целую минуту стоит, не двигаясь, наблюдая за тем, как тот, навернув пару кругов вдали, падает прямо на землю, раскинув руки.

Мингю делает глубокий вдох, прежде чем наклониться вниз и снять поводок с Куки, который все это время нетерпеливо подпрыгивает на месте. Смотрит вслед убегающей собаке и сам делает первый шаг. Медленно подходит к Сонёлю и глядит на него сверху вниз, загораживая спиной солнце. Тот улыбается и тянет к нему руку, в которой зажат криво сорванный цветок космеи.

– Присоединишься?

– Определенно, да, – не может не улыбнуться Мингю в ответ, забирая из чужой руки цветок.

Они лежат рядом и молчат, слушая фырчание Куки, который носится вокруг них и то и дело катается по траве. Мингю глядит на небо, на котором сейчас ни единого облака, и чувство такое, что этот сиреневый цвет наполнил его изнутри до самых краев. Он мнет стебель космеи меж пальцев и поднимает руку, поднося цветок к лицу. Ярко-розовые лепестки удивительно контрастируют с небом, но в то же время смотрятся до абсурда гармонично.

(Инородный пазл, обреченный быть лишним, может оказаться тем, которого всегда не хватало.)

– Как думаешь, – Мингю сглатывает, – могли бы где-то на другом конце Вселенной быть такие же мы, точно так же лежащие на поле?

– Почему нет, все возможно. – Сонёль коротко смеется. – Уверен, что в другой жизни мы с тобой тоже бы были знакомы.

Мингю поворачивает голову, чтобы бросить на него короткий взгляд. Думает, что все это – слишком. Что вся жизнь последние три недели – это слишком.

– И как бы мы познакомились? – Он переводит взгляд обратно на небо; точно над ними проплывает крошечное облако.

– Не знаю, но точно не в университете. Думаю, и у тебя, и у меня в тот момент мог быть сложный период, а мы бы помогли друг другу.

Сонёль подкладывает под голову сложенные руки. Мингю кожей чувствует его улыбку, чувствует ее в воздухе. И кажется, что еще немного – и он заплачет.

– В другом мире Тэён был бы еще более дотошным и временами раздражающим, Чонхо – младше на несколько лет, а ты… – Сонёль приподнимает голову и глядит на него, после чего смеется, – а ты был бы таким же, как сейчас.

Мингю прикрывает глаза. Хочет потереть переносицу, но удерживается. Точно под ребрами расплывается что-то невероятно горячее и совершенно необъятное.

– А еще в том мире небо другого цвета.

Сонёль забирает у него из рук космею, заставляя вздрогнуть и открыть глаза. Он нюхает цветок, оставляя на своем носу едва заметный след желтой пыльцы, и усмехается.

– Да, наверное. Но даже в другом цвете небо осталось бы небом – все таким же красивым.

Несмотря на то, что земля под ним холодная, Мингю чувствует тепло. И физическую потребность жить вопреки всему.

2

Солнце находится в зените, когда они покидают поле и возвращаются на центральную дорогу коттеджного поселка. Слишком жарко для конца сентября – хочется снять рубашку и остаться в одной футболке, а еще лучше сесть в тени одного из деревьев в саду с бутылкой холодного пива. Куки тяжело дышит, высунув длинный язык, и не спешит забегать вперед – неспешно бредет рядом, то и дело останавливаясь, чтобы понюхать траву у дороги.

Мингю не знает, сколько они провалялись на том поле, разговаривая о вещах далеких и близких одновременно, но, судя по тому, насколько замерзла спина за это время, точно не меньше часа. И странным было то, что холод вдоль позвоночника он почувствовал, лишь когда поднялся на ноги.

Сонёль, в отличие от него, решил не мелочиться и снял рубашку еще на поле, и та теперь болтается у него на поясе. Мингю смотрит на чужие красные волосы и замечает в них желтый лепесток какого-то цветка. Коротко смеется и думает, что Сонёль действительно будет носить солнце с собой даже в пасмурную погоду. Это странно – идти бок о бок с человеком, который вроде бы и твой, но в то же время совершенно чужой. Странно говорить с ним и находить отклик, заглядывать в чужую душу и понимать, что для тебя она – нараспашку. Странно понимать, что человек был в твоей жизни, но исчез.

(Чтобы появиться снова, а затем вновь пропасть.)

– Вы вдвоем слишком яркие, – выдает Тэён, когда они заходят на кухню. – Я буду долго привыкать.

Мингю хочет ответить что-нибудь – с сарказмом таким, – но останавливается. Усмехается криво, потому что вслух сказать «привыкать не придется» не может никак. Или просто не хочет.

Тэён с Юбином сидят за обеденным столом – оба уже давно переоделись в другую одежду и раскрасили свои щеки румянцем от выпитого алкоголя. Сонёль недовольно цокает, смотря на две пустые бутылки пива на столе.

– Еще не вечер даже, а вы уже начали.

– Ну, Чонхо же сказал, что на кухне есть пиво.

– И вы восприняли его слова за призыв к действию?..

– Он спускался? – прерывает Мингю Сонёля.

Тэён с Юбином переглядываются, и второй отрицательно мотает головой. Мингю хочется выругаться, но вместо этого он сдержанно кивает и выходит с кухни, сопровождаемый чужими внимательными взглядами. Останавливается у подножия лестницы и смотрит наверх. В голове ни единой мысли – там чертов ветер завывает в поисках бреши. Но брешь почему-то не в голове находится, а в сердце, где ноет потребность подняться по этой лестнице и найти – найти и сказать, что все будет хорошо.

Такие глупые слова. Мингю никогда их не любил. «Все будет хорошо» – а мир рассыпается на части. «Все будет хорошо» – а так хочется сдаться прямо сейчас и плыть по течению мертвой рыбой. «Все будет хорошо» – а ты просто не можешь поверить в это. Пустые слова, что не находят отклика в сердце, которое опустело еще до того, как их произнесли.

Глупые и пустые слова, в которые не верилось никогда, но почему-то хочется сейчас.

Поднявшись по лестнице, Мингю смотрит сначала в одну сторону коридора, потом в другую. Не знает, в которой комнате Чонхо, поэтому идет наугад – вправо, до самого конца. И чувство такое, будто петлю на шею накинули, – как тогда, почти три недели назад, когда он стоял перед зеркалом за несколько мгновений до того, как оказаться в другом мире.

Дверь в крайнюю комнату слегка приоткрыта – лишь маленькая щель, но Мингю этого хватает, чтобы понять, что Чонхо там. Он заглядывает внутрь и видит его сидящим на кровати спиной к дверному проему. Мингю несколько секунд смотрит на чужой силуэт на фоне незашторенного окна, обреченно вздыхает и закрывает за собой дверь. Обходит кровать и садится рядом. Чонхо не поворачивает голову в его сторону, как не сделал этого еще в самом начале, – продолжает тонуть взглядом где-то за склоном холма.

Мингю чувствует себя кретином. Он никогда не умел поддерживать – особенно словами. Никогда не мог рассеять чужую печаль хотя бы на короткий миг. Никогда даже не пытался, потому что всегда думал, что не получится. Но сейчас, сидя рядом с Чонхо и смотря туда же, куда и он, ему безумно хочется попробовать. Так, блядь, хочется, но в голове лишь пустота без конца и края.

Чонхо протягивает ему свой телефон, который все это время держал в руках, и Мингю с откровенным непониманием берет его.

– Я матери позвонил. – Слышит он и опускает взгляд на черный экран смартфона. – Ты был прав. Давно было надо это сделать.

– И как?

Ответом Мингю служит легкая улыбка, в которой проскальзывает грусть.

– Хорошо. – Чонхо переводит взгляд обратно в окно. – Она с семьей переехала в Пусан около года назад. Недавно отправила младшую дочь в первый класс. Звала приехать в гости.

– А ты что?

– А я согласился. Не знаю, правда, когда получится, но…

Мингю улыбается – широко и искренне. Ему тепло настолько, что вдоль ребер огнем почти. Но вместе с этим и больно почему-то. Он бы хотел съездить в Пусан вместе с Чонхо.

– Можешь пообещать мне кое-что?

– Сначала я должен узнать, что это.

– Больше никогда, – Мингю заглядывает ему в глаза, – не думай, что ты один.

– Но я не… – Чонхо запинается. Не продолжает дальше – усмехается на выдохе, опуская взгляд.

– На кухне сидят Тэён, Юбин и Сонёль. Твои друзья. Вы через много нехорошего прошли вместе, но они все еще здесь, – продолжает он, – и они никуда не собираются уходить, как твой отец. И я… – Теперь замолкает Мингю, потому что закончить фразу не может физически.

«И я тоже», – должен сказать он. «И я тоже», – хочет сказать он, но слова эти трещат по швам. И воздуха не хватает.

– Соври, – тихо просит Чонхо.

Мингю кусает щеку изнутри, зажмуривается изо всех сил – на две секунды – и смотрит на него. Хочет, чтобы голос звучал решительно, но не выходит:

– Я не могу тебе врать.

Чонхо на взгляд его отвечает, но вроде бы и нет – смотрит сквозь, вглубь куда-то, но не Мингю, а себя самого. И там словно пусто все еще, чего быть не должно. А у Мингю – у него в этот самый момент внутри целый океан. Необъятный, как вся эта боль, соленый, как слезы непролитые. У него, черт возьми, взрывом гремит сверхновая на месте сердца, которой бы самое время черной дырой стать, в которой сгинут и боль необъятная, и слезы соленые. А еще – двадцать пять лет до.