Ханна Ким – Кассиопея (страница 41)

– Ты хотел сказать по кустам, – поправляет его Мингю.

– Ну да, они стали моим вторым домом.

Не то чтобы все сказанное было таким уж смешным, но Тэён почему-то ржет и всхлипывает почти, спрятав лицо на плече Юбина, у которого до того румяные щеки, что скоро под цвет красной рубашки будут.

На балконе впятером тесно, и они то и дело толкаются, задевая друг друга плечами, – все, кроме Мингю, который двигаться не хочет совсем. Только медленно подносить сигарету ко рту и смотреть в сторону Сеульской башни, слыша чужой смех, ощущая запах сливового вина, чувствуя на своей руке приятное тепло – в те моменты, когда Чонхо чуть перегибается через него, чтобы дотянуться до пепельницы.

Мингю улыбается. Мингю почему-то так хорошо, как очень давно не было. И пускай они все просто выпили слишком много, пусть в таком состоянии сложно себя контролировать и не смеяться над всем подряд, пусть все искажается и предстает перед тобой в преломленном свете. Ярче, ближе. Теснее. Пускай. Мингю все равно.

Он дышит полной грудью и чувствует вдруг, что живет. Не слышит хруста внутри больше, не хочет уйти, не хочет исчезнуть и чтобы его все забыли. Чтобы он сам себя забыл. Мингю просто стоит на этом балконе, окруженный со всех сторон уже знакомыми лицами, и дышит. Самым сердцем своим дышит. Когда это было в последний раз?..

В начале двенадцатого Сонёль уходит – пошатываясь, ведомый под руку Тэёном, на котором с другой стороны висит еще и Юбин. У этих двоих, кажется, крайне дерьмовая переносимость алкоголя. Они оставляют после себя море пустых бутылок, кучу упаковок из-под чипсов, которые откуда-то притащил Чонхо, и ощущение – невесомое, легкое запредельно, щекочущее легкие изнутри, – что жизнь все-таки продолжается. Продолжается же, правда?

Стоя на балконе и пытаясь разглядеть внизу три силуэта рядом с остановкой, Мингю думает неожиданно, что нет ничего плохо в том, что судьба свела его с этими людьми. Они никогда не станут близки, они даже не успеют попробовать это сделать, потому что совсем скоро Мингю вернется туда, откуда пришел. Но все в порядке.

Смысла никогда не было и не будет ноль.

Особенно в том, что он встретил взрослую версию ребенка, который столько лет напрашивался ему в младшие братья.

Мингю поворачивает голову и смотрит на Чонхо, взгляд которого устремлен вниз, как и у него мгновением раньше. Он, может, и взрослая версия того надоедливого школьника, что остался там, по другую сторону зеркала, под небом голубым, но…

(Но что?)

Мингю не может уснуть. Он медленно ворочается, переворачиваясь с одного бока на другой, хмурится с закрытыми глазами. В голове все еще вертолеты, она по-прежнему кружится, но сбежать в сон никак не выходит. Больше всего сейчас хочется просто проспаться, но все, что у Мингю выходит, – раз за разом прокручивать в голове одни и те же мысли. Как на пленочной кассете в старом магнитофоне. Порвалась бы уже эта пленка к чертовой матери.

Прекрасные мгновения приятного опьянения давно рассыпались в воздухе, ощутимо огрев прямо по затылку. Почему-то все не кажется уже настолько радужным. Кто бы сомневался. Мингю стонет в подушку и обещает себе, что больше не будет напиваться до такого эйфорийного состояния: так и заблудиться легко.

(Где? Посреди обманчивых надежд на жизнь, отличную от той, которой он жил последние несколько лет?)

Пару раз он встает: чтобы сначала открыть окно, а потом закрыть. Кондиционер в квартире работает на полную мощность, но Мингю все равно бросает то в жар, то в холод через каждые пять минут. Страшно почему-то становится. Как в ту ночь, когда он впервые почувствовал на себе чужой взгляд со стороны зеркала. Хорошо так было пару часов назад, а теперь страшно вот. Ужасно.

Мингю снимает рубашку, оставаясь в одной футболке, и бросает ее на пол, о чем жалеет спустя минуту, потому что опять становится холодно. Он переворачивается на другой бок и вытягивает шею так, чтобы взгляд падал на зеркало. Он не знает, что хочет там увидеть. В зеркале же нет ничего, кроме темноты комнаты и уже привычного интерьера. Там есть и он – расплывчатый силуэт на кровати, больше напоминающий безжизненное тело.

Хочется пить. И спать – спать хочется ужасно. Мингю сглатывает густую слюну и продолжает смотреть на зеркало сквозь полуопущенные веки. Где бы он был сейчас, если бы не оно? Все там же, в доме Санхёна? Или в другом месте? Как бы все сложилось, если бы он никогда не оказался в этом мире, не встретил Чонхо? Поменялось бы хоть что-нибудь?

Дождь ночью не идет вторые сутки подряд. Мингю уже не может сказать, плохо это или хорошо. Он не знает уже. Ничего не знает вообще. И чего стоят все эти прогнозы погоды?..

На какой-то миг ему кажется, что отражение в зеркале вновь смотрит на него в ответ. И это не Мин, не он сам. Это кто-то третий. У него красные глаза, взлохмаченные волосы и злая улыбка поперек белого лица. Взгляд ввинчивается в грудную клетку, до сердца добраться хочет. Выпивает душу через раны, которых нет.

Мингю подскакивает с кровати и быстрым шагом выходит из комнаты. Подпирает спиной закрытую дверь и склоняет голову, пытается сфокусировать взгляд на своих руках в темноте. Он просто все еще пьян. Ему просто нужно проспаться. Сжав и разжав ладони, Мингю моргает рассеянно и переводит взгляд на приоткрытую дверь в комнату Чонхо. Почему он перестал ее плотно закрывать? Из-за собаки, которая любит приходить спать к нему на кровать? Из-за чего-то еще?

Он медленно пересекает гостиную и останавливается перед дверью, заносит руку, чтобы открыть ее. Стоит так целую минуту – не может дверь толкнуть никак, не может ее до конца открыть, чтобы внутрь зайти. Зачем ему заходить? Что ему нужно? Ничего же. Мингю ничего не нужно – давно уже, много лет как.

А прямо сейчас?

(Почему сейчас?)

Он уверяет себя в том, что просто пьян, когда заходит в комнату, тихо прикрывая за собой дверь. Убеждает себя, что еще недостаточно протрезвел, когда садится на свободный край кровати и смотрит на Чонхо, который спит на правом боку спиной к окну прямо на покрывале, чуть свесив одну ногу вниз. Мингю хочет верить в то, что все дело в алкоголе, когда сам ложится на кровать и смотрит на темно-фиолетовое небо, которое видно сквозь приоткрытые шторы.

Мингю хочет и верит, потому что теперь больше ничего не остается – только верить в бессмысленные убеждения, за которые едва ли получается ухватиться скользкими пальцами. Они крошатся, расплываются серым на влажных пальцах, пропитывают собой кожу и исчезают. А Мингю – Мингю смотрит в окно на загазованное ночное небо и видит одну из пяти звезд безымянной Кассиопеи. Смотрит на нее и прикрывает глаза, двигаясь немного назад – так, чтобы его спина касалась чужой.

И так легко становится – внутри. Настолько легче, что не чувствуется больше липкой серости на пальцах, а в волосах не путается чужой взгляд из зеркала, которого на самом деле и не было никогда. Легче, спокойнее, теплее. И в дрожь не бросает больше. Мингю тихо выдыхает и вжимается щекой в подушку, а после – всем лицом, потому что кричать хочется. Из-за пустоты внутри и наполненности до самых краев. Из-за противоречий, которые день за днем легкие угарным газом забивают, оседают сажей на глотке. В Мингю противоречий правда – море. Оно плещется, бушует, пеной соленой в венах пузырится. А Мингю задыхается – сам от себя. Какой же он идиот.

Чонхо позади ерзает, и Мингю съеживается от неожиданности, хочет даже подскочить с места, когда до него доходит, наконец, где он находится и что сделал. Даже глаза открывает, чтобы сориентироваться в пространстве, но сделать ничего не успевает, потому что Чонхо переворачивается на другой бок и кладет на него руку сверху. Мингю задерживает дыхание, когда чувствует, как чужие пальцы скользят вниз по его коже и с легким нажимом обхватывают запястье – в том месте, где он несколько лет назад оставил на руке следы острым лезвием, которые никогда не исчезнут уже. Глупо так было. До чего же глупо.

Так хотел перекрыть одну боль другой. Так хотел заштриховать красными полосами кожу там, где ее сдавливали пальцы человека, который умирал. Который умер давно. Так хотел надломить это ощущение, вывернуть его наизнанку, заменить другим. Красные полосы не помогли – глупо было надеяться, глупо было позволять себе эту слабость.

Сейчас Мингю не чувствует ничего.

Только пальцы Чонхо на своем запястье.

Он медленно поворачивается назад и смотрит на чужое лицо – безмятежное, спокойное. Рядом совсем. Взрослый Чонхо сейчас так напоминает мелкого Чонхо – тоже ворочается во сне, разбрасываясь конечностями, тоже приоткрывает рот, когда спит. Знакомое детское лицо, которое вдруг так резко повзрослело.

(Так ли они похожи на самом деле?)

Мингю отворачивается и зажмуривает глаза до оранжевых кругов под веками и начинает осторожно двигаться вперед, чтобы высвободиться. Хочет просто незаметно исчезнуть и сделать вид, что его тут и не было вовсе. И вроде бы это так просто – выскользнул из-под чужой руки и тихо вышел из комнаты. Так просто, но не получается ни черта, потому что Чонхо напрягается и чуть сильнее сжимает его запястье. А у Мингю воздух в легких вдруг разом исчезает куда-то. Там только вакуум чернющий, который поглощает все его «просто» и «так».