Ханна Кент – Темная вода (страница 56)
— Нет.
— Но я хочу, чтоб ушло оно!
Ответом было долгое молчание.
— Нора, ты Анью-то вспомни. Ты крики ее слыхала? У ней кожа с ног совсем слезла. До кости прожгло. Волдыри эти… — Нэнс угрюмо сжала губы в ниточку: — Нет, только не огонь. Знаю, не терпится тебе избавиться от этой твари, но жечь его мы все-таки не будем.
— То Анья, а то — фэйри!
— Поперек теткиного слова я пойти не посмею.
— Говоришь, жечь не будем, а что будем? Говори! Кто из нас ведунья-то?
Нэнс сидела теперь совершенно неподвижно. Она снова закрыла глаза, опустила светлые редкие ресницы. Только сейчас Нора поняла, что перед ней очень старая женщина. Видно было, до чего она измотана. И беззащитна. Нора смотрела на узкие плечи, на худую грудь, едва вздымающуюся от дыхания. На Нэнс вечно было наверчено столько тряпья, что Нора только сейчас увидела, какая
Нэнс открыла глаза — мутные, затуманенные.
— Есть и другой способ. Мы можем отнести подменыша туда, где фэйри водятся, и пусть его забирают.
— На Дудареву Могилу?
Нэнс покачала головой:
— Где вода с водой встречаются. Там место силы. На пограничье.
— На реку?
— Ты, я и девочка… Три женщины на том месте, где три потока текучих встречаются, три утра подряд. Мы, все три, поститься будем. Еще до восхода солнца отнесем подменыша на Флеск. И так три раза, и, когда на третье утро ты после этого домой вернешься, подменыша там уже не будет, а вместо него, может статься, увидишь Михяла — потому что придется
— Так мы к реке пойдем?
— На встречу трех течений. Окунем подменыша в сильную воду. Велика ее сила!
Нора уставилась на Нэнс, изумленно открыв рот. Затем решительно сжала губы. Торопливо кивнула:
— Когда начнем?
Нэнс замялась:
— Теперь только март. Вода уж больно холодная, — проговорила она, будто споря сама с собой. — И вода холодная, и течение слишком сильное. — Она подняла непроницаемый взгляд на Нору: — Давай лучше поближе к маю. В эту пору
— Поближе к маю? Но это еще когда будет…
— Я к тому, что холодно ведь…
— Да сейчас с каждым днем все теплее. Месяц, по всему, будет погожий. Знаешь, Нэнс, не могу я ждать до мая!
Помолчав, Нэнс кивнула:
— Ну, тогда завтра утром. До того как солнышко взойдет, и натощак. С заката ничего не ешь и девочке не давай. И подменышу ничего не давайте, ни ты, ни Мэри — ни крошки и ни глоточка. Я тоже поститься буду.
Нэнс бросила взгляд туда, где под склоном текла река.
— Там и встретимся. Я ждать буду.
Ночью прошел дождь, и земля мягко проседала под босыми ногами Мэри. Еще не рассвело, а она уже брела, спотыкаясь, по заросшей тропинке с ребенком на бедре. Ветки и листья папоротника хлестали по лицу — руками она придерживала мальчика, чьи бессильные ноги, болтаясь, били ее в бок. Мэри не отводила глаз от темного расплывчатого пятна впереди — спины Норы. Нэнс вела их к реке, и развевающиеся космы непокрытых ее волос белели во мгле, точно у призрака.
От голода Мэри ощущала легкость и пустоту. Руки уже ныли. «Долго еще идти?» — шепнула она. Ни та ни другая спутница ей не ответили. Внутри все дрожало.
Накануне вечером вдова вернулась от Нэнс в большом волнении. Ворвалась в дверь, грубо схватив ребенка, пихнула его на руки Мэри, тяжело дыша, с горящими глазами.
— Завтра! — выдохнула она. — Мы отнесем его к реке. К пограничной воде. Так Нэнс сказала. В том месте силы больше, чем в травках. Фэйри завсегда держатся пограничья. Нэнс говорит, что они воду текучую перейти не могут, вот они там и остаются. Соберутся, а реку перейти не могут.
Михял заплакал. Мэри ласково погладила его по мягким волосикам и прижала к своему плечу.
Нора мерила шагами хижину.
— Есть тебе ничего нельзя, — сказала она, ткнув в Мэри пальцем. — И его кормить не вздумай. Поститься, вот что надо!
— А что мы будем делать у реки?
Вдова присела у огня и почти сразу вскочила. Бросилась к открытой двери, огляделась.
— Купать его будем. Выкупаем в том месте, где встречаются три речных потока.
Мэри гладила Михяла по голове, чувствуя шеей тепло его дыхания и горячие слезинки.
— Холодно же.
Нора словно не слышала. Глубоко вдохнув вечерний воздух, она закрыла дверь и задвинула засов.
— Три утра — три женщины.
— И поститься тоже три дня?
— Да, ничего не есть. Ни крошки.
— Так оголодаем же!
— Думаю, Мэри, скоро мне вернут дочкиного ребенка. И ты тогда… — длинный палец ее уперся в лежавшего на руках у Мэри мальчика, — ты уйдешь домой!
С утра не было ни ветерка. Лес словно замер, все застыло в ожидании рассвета; от молчания птиц тишина казалась звенящей. Когда они вступили под густую сень вязов, Мэри уловила, как повлажнел воздух — значит, скоро река. Затем внезапно послышалось журчанье воды, лесной навес распахнулся, обнажив бледнеющее небо. Светила луна, догорали последние звезды.
— Вот сюда пойдем, — сказала Нэнс.
Она остановилась, оглянулась, идут ли следом за ней Мэри с Норой, затем продолжила путь. Женщины пошли дальше, раздвигая высокую густую траву, и шум реки изменился, стал тише.
«Омут, наверное», — подумала Мэри.
Нэнс уже объясняла им, что у омута сходятся три течения, река Флеск встречает здесь своих сестер, и дальше они текут темной троицей. Папоротник и подлесок поредели, и Мэри остановилась, глядя вниз на реку. В воде отражался зябкий трепет раннего утра.
— Вот это место! — шепнула Нора.
Повернувшись к Мэри, она потянулась к ребенку:
— А сейчас дай его мне. Ты пойдешь первая. И окунешь его.
Сердце у Мэри упало. Она покосилась на Нору. Лицо осунулось, взгляд устремлен на воду.
Нэнс кивнула ей:
— Теперь поторапливайся. Надо выкупать его до того, как взойдет солнце.
— А вода не слишком холодная?
— Да мы быстро. Окунешь его и можешь опять закутать.
Мэри передала Михяла Норе. Тот захныкал.
— Вот умница!
— А
Она вся была как натянутая струна — плечи напряжены, шея вытянута, как у необъезженной лошади, глаза беспокойно рыщут, оглядывая течение реки.
Нэнс кивнула:
— Когда Они появятся, чтоб забрать своего сородича, ты сразу поймешь. — И она показала на росший у самой кромки воды не расцветший еще болотный ирис. — Расцветет касатик — верный знак, что подменыш в воду ушел. На третье утро он сам касатиками обернется, значит, к своим ушел. — И она повернулась к Мэри: — Платок-то сними!