Ханна Кент – Темная вода (страница 42)

Женщина перешла на шепот, остальные сбились вокруг нее.

— Так их прозвали. И недаром. — Прищурившись, она оглядела слушательницу: — Говорят, потому она и заявилась сюда много лет назад — спрятаться. Ее вздернуть хотели!

— Ей-богу, и мне всегда казалось, что она сюда сбежала.

— Изводница и есть. Она это умеет.

— Да что умеет-то? — спросила Ханна, неодобрительно поглядывая на остальных.

Женщина закатила глаза и, облизнувшись, со вкусом продолжала:

— Провалиться мне, если вру, зовутся они изводницами за то, что знают, как вернее младенчика извести, в ведерко его скинуть. — Она замолчала: до всех ли дошло? — Ведь если ребенок утонет прежде, чем первый вздох сделает, ни один судья не подкопается, не докажет, что был тут злой умысел. — Ее передернуло. — А то, едва родится, она ему тотчас шею пуповиной обовьет. Задушит и скажет, что таким бедняжка и родился.

— Ты к тому, что это Бриджид Линч попросила Нэнс убить дитя?

Женщина залилась краской:

— Да вовсе не к тому. А к тому лишь, что негоже звать лисицу в курятник цыплят караулить.

Это было уж чересчур! Мэри выпрямилась и, вздернув голову, протиснулась прочь.

— Это все от трав, что она ей давала.

Мэри замерла.

Про травы сказала Кейт Линч. Она стояла, подняв руки; в тени от платка, что сполз на глаза, лица было не разглядеть.

— Дэниел Шону признался, что заглянул к Нэнс неделю-другую назад. Бриджид во сне уходить из дому стала. Он нашел ее раз возле Дударевой Могилы.

Собравшиеся так и ахнули. Некоторые перекрестились.

— Это еще не все! Он попросил у Нэнс средства от хождения во сне, и Нэнс, Дэниел сам сказал это Шону, дала ему паслена!

— Ну и что в нем худого?

— Так это же волчья ягода! — Кейт в сердцах швырнула ведро на тропу, и оно загремело о камни. — Яд это! Нэнс Роух травит людей! Непонятно вам, что ли? Глаз у вас нет, слепые вы! И хвори насылает, чтоб самой прокормиться.

— Что же, по-вашему, случилось?

Мэри, сидя на полу, укачивала Михяла, пока Нора сливала картошку для завтрака.

— В родах такое бывает.

— Вам не кажется, что это из-за травок Нэнс?

— Каких травок?

— Из-за паслена. Кейт Линч сказала, что Дэниел к Нэнс пошел — просил, чтоб вылечила Бриджид, а то она ходит во сне, а теперь говорят, будто ягоды, которые Нэнс ему дала, младенчика и убили.

Нора сдвинула брови:

— При нас же все было. И ты собственными глазами видела, как Нэнс Роух чего только не делала, чтоб ребенок родился здоровым и как положено.

Мэри вздохнула и рассеянно отвела со лба Михяла прядь волос:

— А не опасно это — лечить у нее Михяла?

Нора искоса бросила взгляд на ребенка:

— Так это и не Михял.

— Все равно, не повредят ему эти травки? Если ягоды паслена могли ребеночка убить…

Нора бросила картофелины в горшок.

— Это же просто мята была. И ничего ему от нее не сделалось. Ни хорошего, ни плохого. — Она отвернулась от поднявшегося облака пара.

— Я не про мяту, — пробормотала Мэри. — Я про то, чем она теперь лечить станет. Наверняка в другой раз Нэнс сильную траву возьмет. Не случилось бы чего.

Михял загулил у нее под руками, и она, улыбнувшись, легонько похлопала по размахивающим кулачкам.

— Ну и что ты предлагаешь мне делать? Растить эльфеныша как собственного внука? Слушать, как он каждую ночь орет без умолку? Да у тебя уже глаза точно дырки в прожженном одеяле, и у меня также!

Нора схватила горячую картофелину и уронила ее обратно в плетеное решето, сунув в рот обожженные пальцы.

Улыбка исчезла, лицо Мэри вытянулось.

— Я просто беспокоюсь о нем, вот и все.

— Вот уж нечего беспокоиться об этой твари. Глянь-ка! — Поджав губы, она указала на мальчика. — Видела? Смеется.

Мэри щекотала ребенку грудь, и он, довольный, ежился и извивался над ее пальцами.

— Оно из тебя веревки вьет.

— Почему вы называете его «оно»?

Нора сделала вид, что не слышит.

— Когда он не плачет и не кричит, или спит когда, он точь-в-точь как обыкновенный мальчик, правда?

Мэри поглаживала Михяла по подбородку, и тот взвизгивал от смеха.

Нора, хмурясь, глядела на эту сцену. Улыбка делала Мэри моложе. Лицо ее так часто бывало серьезным или опухшим, с красными от недосыпа глазами, что Нора и позабыла, как мало ей лет, как далеко она теперь от дома. Зимнее солнце через открытую створку двери освещало рыжие волосы девочки, веселое выражение лица смягчило ее черты, и Норе вспомнилась Джоанна.

— Ты, наверно, по родным скучаешь, — неожиданно вырвалось у нее.

Мэри подняла глаза, лицо исказилось грустью.

— По родным?

— Ну да.

— Скучаю.

Девочка опять опустила глаза к Михялу и стала ерошить ему волосы.

— Я очень по ним скучаю. Они же маленькие такие, а я смотрела за ними, а теперь беспокоюсь, как они без меня, ведь у мамы времени на них нет.

— Нет-нет, а вспомнятся, да?

Мэри спрятала лицо, и Нора увидела, что она щиплет себе руку.

Старается не заплакать, подумала Нора, и досада, которую она ощутила при виде того, как Мэри играет с малышом, исчезла. Не сказав ни слова, Нора поднялась и прошла в свой покойчик. Приподняв лежавший на кровати тюфяк, она нащупала на досках сверток и с бьющимся сердцем развернула его. Все лежало, как она оставила, — остриженные пряди волос цвета ржавчины. Волосы дочери, перевитые бечевкой, с детскими еще завитками на концах. Гребень. Почти все зубья его целы, а между ними даже остались волосы. Деревянная резная рамочка из Килларни. Их с Мартином инициалы среди роз. Зеркальце давно выпало из этой рамочки и разбилось, а рамка осталась. Свадебный подарок Мартина.

Нора понюхала прядь Джоанниных волос. Но запах дочери выветрился. Пахло лишь соломой тюфяка и пылью. Завернув рамку обратно в тряпицу, Нора ласково погладила Мартиновы инициалы и положила сверток обратно в тайник.

А гребень вытащила и понесла к очагу. Поскорее, чтобы не передумать, она протянула гребень Мэри:

— Вот.

Девочка нахмурилась, не понимая.

Взяв ее руку, Нора сунула туда гребень:

— Это дочери моей. У ней волосы были как у тебя. Красивые.

Мэри осторожно сжала в руке гребень, погладила костяные зубья.