Ханна Кент – Темная вода (страница 37)
Нэнс внимательно разглядывала немую. Крошечная, нахохленная, как воробышек, коленки в пыли после дальней дороги. Сидит сгорбившись, бесстрастно глядя перед собой.
— Когда это началось? Может, что стряслось с ней?
Женщина покачала головой:
— Я тут виною. Оставила ее со старшими сестрами, сена надо было накосить… Тут она и переменилась. Сердцем чую, что не моя это дочь. На имя-то свое вон не откликается!
Женщина рассказала, что оставляла девочку на перекрестке дорог, чтоб вызволить дочь от неведомых. Держать ее над огнем, правда, духу не хватило — ведь так похожа на родное дитя. Но к столбу, дескать, привязывала, — так девчонка ухитрилась распутать веревку и явилась обратно в дом. И в постель плюхнулась на место родной их дочери. Муж женщины уверял, что подменыша надо побить и на лбу ей крест горящей головней выжечь. Фэйри, мол, напугаются и заберут свое отродье, а родную дочь вернут.
Нэнс велела женщине семь раз прийти к ней с подменышем. На
Семь утр
«Если ты из фэйри — прочь!»
Семь дней она усердно потчевала бесеныша наперстянкой. Семь дней замирало сердце подменыша. Семь дней девочку прошибало холодным потом.
— Мучается она? — спрашивала мать.
— Она не желает возвращаться к своим.
На следующий день после седьмого обряда женщина появилась одна. Лицо ее сияло. «Она говорит! Говорит!»
Два жирных петуха и кружка масла. Но как только женщина ушла, Нэнс, свернувшись калачиком на камышовой подстилке, расплакалась, и плакала так долго и сильно, что казалось, ей вот-вот станет дурно. Непонятно, от облегчения или от страха.
Она убедилась в собственной силе, что превыше силы трав. В силе земли, силе исступления. Слова Мэгги оказались правдой. Нэнс иной породы, чем все. Она встала над рекой, над колдовским потоком, и на обоих берегах оставила свои следы.
А вот матери помочь опоздала.
Несколько недель спустя что-то случилось с руками. Проснувшись, она увидела узелки на суставах больших пальцев и поняла, что это Они ее отметили. Одарили, но взяли за это плату.
Я сделала это однажды, значит, смогу сделать это и опять, думала Нэнс.
Она встала прикрыть дверь, чтобы на дольше хватило тепла очага. На холмах за безмолвной завесой снега мелькали тени танцующих. Нэнс показалось, что она слышит барабанный бой.
Самая ночь для обряда, подумала она, а потом увидела две темные фигуры, бредущие по тропинке к ее
— Нора Лихи. Мэри Клиффорд.
Обе запыхались, девочка прижимала к груди Михяла, клонясь под его тяжестью.
— Кто-нибудь видел вас?
— Да все на гору ушли.
— Хорошо. Входите, отогрейтесь. Холодает. — Нэнс провела их в дом и указала на ведро теплой воды: — Вот. Обмойте ноги.
Мэри замялась:
— У меня Михял. То есть я… куда мне положить его?
— Он спит?
Мэри отвернула одеяло, которым мальчик был припеленут к ее груди, и покачала головой:
— Глаза открыты. Он вопил, не хотел, чтоб его из дома выносили, но на свежем воздухе, похоже, успокоился.
Нэнс заметила, что Нора в дверях замешкалась, стряхивая с себя снег.
— Входи, Нора, и да благословит тебя Господь. Ты правильно сделала, что пришла. Садись и грейся.
Вдова поджала губы, осторожно переступив порог, огляделась и вздрогнула, заслышав шорох в углу.
— Это всего лишь Мора. Моя дорогая кормилица. Мяту принесли?
Мэри заботливо уложила ребенка у огня, порылась в повязанном крест-накрест на груди платке, вытянула пучок мяты и передала его в руки Нэнс.
— Здесь девять стебельков, так?
Мэри кивнула:
— Они подвяли немножко.
— Ты должна будешь пожевать их.
Нора смутилась:
— Ты хочешь, чтоб она ее съела?
— Не съела, а пожевала, превратив листочки в кашицу. Нам понадобится сок из них. — Нэнс приоткрыла рот, показав на темные свои десны. — Я бы сама это сделала, да вот…
— Давай, Мэри! — нетерпеливо приказала девочке Нора.
Девочка заколебалась, разглядывая стебель мяты на ладони:
— Не хочу…
— Это же простая мята. Что нам, до утра ждать?
Нэнс улыбнулась:
— Я не прошу тебя сделать что-то, чего не сделала бы сама. Клянусь, что это всего лишь мята, та самая, что ты собирала.
Мэри нехотя оторвала от стебля листики и сунула их в рот.
— Сок не глотай, — предупредила Нэнс. Достав деревянную миску, она поднесла ее к подбородку Мэри.
Девочка с мученическим видом сплюнула в миску зеленую кашицу и тыльной стороной руки вытерла рот.
— Все листья со стеблей прожуй, — сказала Нэнс, кивнув в сторону оставшихся стеблей. Она покосилась на Нору и увидела, что та не спускает с девочки глаз и брови ее сдвинуты.
Мэри закинула в рот остальные листья и, отведя глаза в сторону, прожевала и их. Когда она сплюнула в миску все без остатка, язык и зубы ее были зелеными.
Нэнс размешала слюнявую массу, затем, внимательно осмотрев содержимое миски, переложила его в старый носовой платок, чтобы процедить. Мэри смахнула с губ крошки мяты.
— Зачем все это, Нэнс?
Передав миску Норе, Нэнс проковыляла в угол и вернулась, держа в руках наперсток.
— Начать разумнее с малой ворожбы. — Она сделала шаг к мальчику. — Сядь на табуретку, Мэри, вот здесь, и держи дитя, чтобы оно не двигалось. Да, вот так. И голову ему держи. — Она повернулась к Норе: — Над огнем его подержать не хочешь, нет? Ну, ладно, мы должны проверить, не обычная ли это какая хворь. — Она сунула ей в лицо наперсток. — Сок мяты в оба уха, и скоро мы узнаем, подменыш ли он или фэйри просто-напросто наслали на него глухоту.
Мэри, положив Михяла себе на колени, повернула его хрупкий череп так, чтобы ухо смотрело вверх.
Наполнив наперсток соком из миски, Нэнс по капле влила сок в ушное отверстие.
— Теперь другое? — спросила Мэри, морщась, потому что Михял извивался под ее руками и стонал. Она повернула к Нэнс другое ухо мальчика.
В воздухе резко пахло мятой. Рыжие волосы ребенка были мокрыми от пролитого сока.
— Теперь подождите до утра. Смотрите, не подействовало ли лекарство, не услышит ли он ваших голосов. Может быть, попытается заговорить. Или все останется по-старому.
— И это все?
Нэнс покачала головой:
— Сейчас совсем стемнело. В такие часы многое можно переменить. — Она стерла капли мятного сока с ушной раковины мальчика, потом, наклонившись, сняла тряпицу со стоявшей возле огня корзины. — Черноголовка.
Нора заглянула в корзину: