Ханна Кент – Темная вода (страница 27)

Насчет доктора она сказала священнику правду. Мартин в самом деле съездил за ним, хотя позволить себе этого они и не могли. Одолжив у кузнеца лошадь и встав чуть свет, он отправился в Килларни и привез оттуда врача. Чуднóй такой, трусит рядом с Мартином, седой чуб прилип к лысоватому черепу, руки точно пухом покрыты седыми волосами, а проволочные очки слетают с сального длинного носа на каждом ухабе.

Войдя в хижину, он бросил опасливый взгляд на потолок — словно боялся, что тот рухнет ему на голову.

У Норы от волнения зуб на зуб не попадал.

— Да благословит вас Бог, доктор, добро пожаловать, и спасибо, сэр, что приехали!

Врач поставил на пол свой саквояж, отодвинув ногой свежий камыш подстилки.

— Грустно слышать, что ваш ребенок хворает. Где же пациент?

Мартин указал ему на бесчувственного Михяла, лежавшего на своей лавке.

Врач, наклонившись, взглянул на мальчика.

— Сколько ему?

— Три, нет, четыре года.

Врач надул щеки и затем выпустил воздух, отчего волосы на его висках затрепетали.

— Так он не ваш?

— Он сын нашей дочери.

— А где же она?

— Умерла.

Врач неловко присел на корточки, и брюки на коленях его натянулись, а ботинки заскрипели. Он придвинул к себе саквояж, щелкнув замком, раскрыл его, вытащив оттуда что-то длинное.

— Я послушаю его сердце, — подняв взгляд, пояснил он.

Врач молча принялся за дело: приложив серебристый наконечник трубки к груди Михяла, он тут же отставил его и, нагнувшись, приник волосатым ухом к белой коже ребенка. Затем постучал по груди Михяла, прошелся кончиками пальцев по выпирающим ребрам, словно по струнам неведомого инструмента.

— Что же это с ним, доктор?

Врач приложил палец к губам и строго глянул на Нору. Потом помял пухлыми пальцами подбородок малыша, поднял ему руки и осмотрел молочно-белые впадины подмышек, раздвинул ему губы, поглядел язык, затем, осторожно обхватив хрупкое, точно стеклянное тельце, перевернул мальчика на живот. Поцокал языком, увидев сыпь на спине, но ничего не сказал, затем прошелся по бугоркам позвоночника, покрутил туда-сюда руки и ноги мальчика.

— Может, это оспа, доктор?

— Скажите, вы с рождения знаете этого ребенка?

— Он только что переехал к нам, — отвечал Мартин. — А родился он здоровым. Ничем не хворал. Мы однажды видели его, и он показался нам обычным здоровым мальчишкой.

— Говорил он?

— Да, говорил. Отдельные слова, как все дети.

— А теперь говорит?

Мартин и Нора переглянулись.

— Мы так понимаем, он шибко тощий. И голодный. Вечно есть хочет. Мы сразу увидели, что с ним неладно. И решили, что от голода. Что во рту у него такой голод, что для слов и места нет.

Врач с трудом поднялся на ноги, вздохнул, отряхнулся.

— С тех пор как вы взяли его, вы не слышали от него ни единого слова, так? И ни единого шага он тоже не сделал?

Не дождавшись ответа, доктор провел рукой по блестящей лысине и взглянул на Мартина:

— Я хотел бы сказать вам пару слов.

— Все, что вы собираетесь сказать, вы можете сказать нам обоим.

Врач снял очки и протер платком стекла.

— Боюсь, ничего утешительного я сказать вам не могу. Ни оспы, ни чахотки у ребенка нет. Сыпь на спине не от болезни, скорее потертость, оттого что он не может самостоятельно сидеть.

— Но поправится он? Пройдет у него это? Что нам с ним делать?

Врач опять надел очки.

— Бывает, дети плохо развиваются. — Он собрал в саквояж инструменты.

— Но он родился здоровый. Мы своими глазами видели. Значит, он сможет опять выправиться.

Врач выпрямился, пожевал губами.

— Может, и так, но я считаю, что он останется недоразвитым.

— Разве нет у вас в вашей сумке чего-нибудь, чтоб ему дать? Ведь куда это годится, когда здоровый мальчик вдруг становится таким вот! — У нее пересохло во рту, язык прилипал к гортани. — Поглядите, поглядите на него: голодный! Орет! Слова выговорить не может! Холодный, как льдышка. Еда ему впрок не идет, кажется, вот-вот он рассыплется в прах.

— Нора… — ласково прервал ее Мартин.

— Он же здоровенький был! Я видела, как он ногами ходил! Есть же у вас в сумке лекарство! Почему не дадите ему чего-нибудь. Лишь ворочаете его да тычете то туда, то сюда, точно мясо на вертеле!

— Нора… — Мартин взял ее за запястье.

— Думаю, вам следует приготовиться к худшему, — сказал врач, нахмурившись. — Было бы ошибкой внушать вам надежду, когда надежды на самом деле нет. Уж простите.

— Вы знаете, чем он болен?

— Кретинизмом.

— Я не понимаю.

— Он ненормальный.

Нора покачала головой:

— Но у него все на месте! Пальцы на руках, на ногах… Я…

— Простите. — Врач надел пальто, очки его при этом в очередной раз скользнули по носу вниз. — Ваш мальчик кретин. Ничем не могу ему помочь.

Погода испортилась. Горизонт затянуло пеленой дальнего снегопада. Нору охватила острая тоска по Мартину, ей так не хватало спокойной его уверенности. Даже после ухода доктора, когда в душе Норы бушевал гнев, Мартин сумел утешить ее — прижав Нору к теплой своей груди, он негромко шепнул ей: «Чего не вылечим, с тем стерпимся».

Ничего не вылечим, думала Нора, опершись спиной о нетесанные камни ограды. Я осталась одна с умирающим ребенком на руках, ребенком, который никак не умрет.

И она пожелала Михялу смерти. Пусть заснет и не проснется, пусть ангелы унесут его на небо, или фэйри в эту свою круглую крепость или куда там отправляются безгласные души после смерти. Все лучше, чем мучиться до старости в бессильном теле, снося все тяготы и удары, которые так и сыплет на тебя жизнь.

Нет смысла себя обманывать, думала она. Смерть была бы избавлением для него, милосердием Божьим.

Нора поежилась. Она знавала истории о женщинах, порешивших своих детей. Но то были невенчаные матери, родившие в грязных убогих приютах, они убивали младенцев в приступе горя и мучительного раскаяния. Бывало, их уличали по пятну крови, или камень на речном дне вдруг сдвигался и на поверхность всплывало маленькое тельце в мешке под перепуганный вопль стирающих женщин. Слыхала она и о женщине с озера Лох-Лин, утопившейся вместе с ребенком. Каждый год в день их гибели над водой в этом месте опускается туман.

Но я же не убийца, думала Нора. Я хорошая, добропорядочная женщина. Грязными пальцами она вытерла вспухшее от слез лицо. Я не убью родного сына моей дочери. Я спасу его. Верну ему здоровье.

Пошел легкий снег, и грач, распушив перья в тихом безветренном воздухе, опустился на камень ограды.

— Я одна, — проговорила Нора.

Грач, не обращая на нее внимания, чистил о камень свой серый клюв. Глядя на птицу и удивляясь неожиданному соседству, Нора вдруг ощутила, как воздух позади нее словно уплотнился и что-то, кольнув, коснулось шеи.

И тут она заметила крапиву.

И вспомнила, как однажды, дождливым весенним вечером, Мартин открыл дверь плечом. Руку он прижимал к груди. Она холодная как камень, объяснил он, и кажется, будто в ней крови вовсе не осталось.

Нора ощупала его вспухшие пальцы.