Хана Шейк – Вспомнить свою любовь (страница 24)

Мансур поставил поднос на кофейный столик и спросил:

— Ты уверена, что не хочешь десерт? Мне кажется, я не дал тебе его заказать за ужином.

Ее сердце затрепетало от его слов. После того как она облажалась сегодня вечером, как он мог быть таким милым с ней?

— Прости, — выпалила она, наблюдая, как он наливает чай со сливками и добавляет сахар в их чашки.

Амаль приняла чашку с блюдцем, которые он ей протянул, но пристально смотрела на него, ожидая ответа.

Сделав глоток чая, он опустил чашку и настороженно посмотрел на нее.

— Я сам решил пойти. Я взрослый мужчина, Амаль, и вполне способен принимать собственные решения. Я мог бы легко отказаться.

Но он этого не сделал, и это много значило для нее. Тот факт, что он не захлопнул дверь перед своими сводными сестрами и мачехой, вселил в нее надежду, что однажды он захочет принять их как семью. В ее глазах сегодняшний вечер говорил о его характере. Он не держал зла, просто был уязвлен отсутствием отношений с отцом.

Она его прекрасно понимала. Ее отец тоже не хотел проявлять заботу ни о ней, ни о ее братьях. Его отец тоже завел вторую семью и как-то постепенно утратил связь с сыном от первого брака.

Амаль пила чай, все глубже погружаясь в свои мысли. Она бы наверняка в них утонула, если бы Мансур не заговорил.

— Это я должен извиняться, — сказал он. Его голос был глубоким и ровным. Хотя и не хладнокровным и полностью лишенным эмоций. Что-то горячее промелькнуло в его неожиданном заявлении.

Вскинув голову, Амаль пробормотала:

— Почему ты должен извиняться?

Чем дольше он спокойно наблюдал за ней, тем ярче становились ее щеки. Она покачала головой, борясь с румянцем, который пополз с ее лица на шею. Ему не за что было извиняться. Вина была полностью на ней.

— Мои манеры оставляли желать лучшего, — пояснил он.

Амаль не нашлась что ответить. Это было сущей правдой, но она его уже простила.

Поскольку он выглядел так, словно хотел сказать еще что-то, Амаль повернулась к нему лицом, и они оказались на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Все, что ей нужно было сделать, чтобы прикоснуться к нему, — это набраться смелости и протянуть руку.

Однако она лишь крепче сжала в ладонях хрупкую, красиво расписанную чайную чашку. Сейчас не время пялиться на него. С большим трудом она сосредоточилась на его словах, а не на его удивительно красивом лице. Это было самое трудное, что ей предстояло сделать сегодня вечером.

— Должен признаться, что этот ужин стал для меня испытанием, особенно после того, как мать Зои сказала, что я на него похож. — Мансур допил чай и поставил чашку на поднос.

Мать Зои не хотела обидеть Мансура. Но она не учла, что у ее пасынка, возможно, были не самые лучшие отношения с отцом. В результате пострадали обе стороны: Мансуру было неприятно сравнение с отцом, а семья Зои чувствовала вину за то, что нечаянно затронула больную тему.

Амаль сжала губы. Если она начнет говорить, Мансур может снова закрыться. Таким ранимым и открытым, как сейчас, она его не видела.

— Ты знаешь, что я позвонил отцу, когда получил пост генерального директора компании? — спросил он. — Но он, видимо, сменил номер, потому что звонок не прошел.

Мансур подался вперед, сцепил руки на коленях и опустил голову. Было видно, что он сильно переживает.

— Ты была первой, кто узнал о моем назначении, — продолжил он глухо. — А потом и мама узнала. Ты ей сказала. Но ему я позвонил первому. И я не знаю, зачем это сделал. — Мансур с шумом выдохнул. — И вот что я тебе скажу: мне ничего не нужно от Зои Али и ее семьи.

Амаль все стало ясно. Ему не нужна эта другая семья. Он может без нее обойтись. Точно так же, как он научился ничего не просить у своего отца и ничего от него не ждать. Мансур доказал это на деле: построил успешную карьеру, сделал себе имя и состояние. И заботится о своей матери гораздо лучше, чем когда-либо заботился его отец.

А разве она не поступает так же? Амаль упорно трудилась, чтобы обеспечить достойную жизнь бабушке, когда та была жива, а теперь и своим братьям. Дать Баширу возможность учиться и видеть, как Абдулкадир преуспевает в своем собственном бизнесе, дорогого стоит. Они — ее семья.

— Вполне вероятно, что они чувствуют то же самое. Я просто незваный гость. Кто-то, к кому они чувствуют себя обязанными быть добрыми, — сказал он глухим и бесчувственным голосом. — А я не из тех, кто навязывается.

Когда он наконец посмотрел на нее, в его взгляде была та настороженная сдержанность, которую она привыкла видеть всякий раз, когда они обсуждали его отца. А еще в его глазах плескался страх. Амаль даже зажмурилась, подумав, что ей привиделось. Но когда снова открыла глаза, то страх был там.

Он напуган.

Амаль не понимала. «Неужели он меня боится?»

С чего бы это?

Мансур, из всех людей… боится ее?

Чем глубже она погружалась в бездонные омуты его карих глаз, тем больше видела: неподдельная паника и застенчивое сожаление о том, что он сказал слишком много. Страх, что она оттолкнет его после этих его горьких признаний.

«Как будто я когда-нибудь смогу», — подумала она.

Амаль осторожно коснулась его руки. Мансур напрягся, но руки не отнял. Приняв это за положительный знак, она придвинулась ближе и легонько сжала его руку.

— Я тоже раньше всегда ждала отца. Мне и сейчас иногда кажется, что я стою в очереди.

— Надежда… — проворчал он.

Она понимающе улыбнулась:

— Да, я все еще надеюсь. Думаю, что однажды я себя переборю, но пока не получается.

— Может быть, сейчас самое время заключить договор, чтобы не дать друг другу снова надеяться.

— Нет, я не хочу терять надежду. И ты тоже не должен, — быстро ответила она.

Амаль накрыла его руку своей. Их ладони поцеловались, пальцы переплелись, и Мансур уставился на их соединенные руки.

— Я хотел бы кое-что тебе сказать, Амаль.

«Я люблю тебя. Снова».

Признание так и просилось на язык.

Мансур взглянул на Амаль. Это было ошибкой. Решимость исчезла.

Румянец залил его щеки. Внутри разразилась буря противоречивых эмоций: радость, что Амаль адекватно восприняла его признание об отношении к отцу, потребность двигаться дальше и раскрыть свою любовь, опасение за ее реакцию на его признание о неудаче с предложением руки и сердца и, наконец, огорчение по поводу того, как она воспримет его признание в истинных чувствах к ней.

— Скажи мне, — мягко попросила она, нежно сжимая его руку.

«Я любил тебя и не перестаю любить».

В ее теплых карих глазах светились доверие и приглашение раскрыться.

«Но я все испортил, и ты меня отвергла, и я по-прежнему уверен, что недостоин тебя», — навязчивым рефреном крутилось у него в голове.

Он никогда не должен был хотеть большего от своего отца. Но он надеялся. И если быть предельно честным с самим собой, часть его все еще оставалась тем глупым маленьким мальчиком, который ждал своего отца.

Однако с Амаль еще не все потеряно. У него есть шанс.

Тем не менее он спрятал эту пугающую любовь к ней. Почти убедил себя, что не отдаст свое сердце ни ей, ни кому-либо еще. И все же он здесь и испытывает мучительное искушение рассказать ей все. Сердце бешено колотится в груди. Сейчас или никогда.

— Помнится, в Харгейсе ты спросила, кто меня поддерживал в Америке…

Он заставил себя не отводить взгляда. Ранимость не в его стиле. Хотя он действительно чувствовал себя уязвленным, когда его отец решил разделить свое внимание и любовь между двумя женами и двумя семьями.

— Я помню, — ответила она с легкой усмешкой. — Я больше не ударялась головой.

Его взгляд остановился на ее виске. Впервые он заметил шрам, когда у Амаль соскользнул хиджаб в больнице. Это был краткий миг. Но вид едва заметного шрама вызывал у него боль, как будто это была его собственная рана.

Странно, что он тогда не понял, что по-прежнему ее любит. Он изо всех сил пытался отделить ее боль от своей. Но это невозможно, потому что они — одно целое. Всегда им были, есть и будут, что бы ни случилось с этого момента.

Он глубоко вдохнул и с едва заметной дрожью в голосе произнес:

— Я ответил тогда «никто». Я не лгал.

Он всех оттолкнул, ни с кем не общался, с головой окунувшись в учебу. Потом сосредоточился на карьере и, получив пост главы крупной компании, по-прежнему имел плотный график работы, посещая только те мероприятия, на которых был обязан появляться, как генеральный директор. Затем Амаль снова вошла в его жизнь. И впервые за долгое время он позволил это женщине.

— Я сделал свой выбор, — сказал он, сжав ее руку. — Я решил жить один. Мне никто не был нужен. Но ты все изменила.

«Ты меня изменила», — пронеслось у него в голове.

Мансур судорожно сглотнул. Его голос звучал хрипло, когда он продолжил: