Хань Шаогун – Луна над рекой Сицзян (страница 8)
Оказалось, что Цю Тяньбао не сидел в камере, а отбывал срок наказания вне стен тюрьмы. У него не было жилья в уездном центре, а поскольку его жена, теперь кормившая всю семью, временно устроилась на рисовую фабрику, он арендовал какой-то сарайчик в пригороде, чтобы жене было ближе ходить на работу.
Разузнав всё это, Юйхэ в конце концов добрался до рисового завода, нашёл и развалюху, которая теперь была жилищем семьи Цю. Строение, в котором раньше хранили извёстку и цемент, было ветхим, тёмным, сырым и к тому же тесным. Трещины в стенах замазали глиной, а очагом служил котёл, обложенный кирпичами.
У единственного деревянного стула не хватало ножки, поэтому его прислонили к стене. Вверх по стене полз муравей, волоча крошку чего-то съедобного.
Секретарь, когда-то важный, а теперь исхудавший, с растрёпанными длинными усами, потемневшим лицом, долго вглядывался в темноту, пытаясь узнать вошедшего к нему человека, а когда узнал, не стал вставать — правая нога его не так давно была повреждена во время драки. Он схватил гостя за руку и, обливаясь слезами, пробормотал:
— Я был чиновником в трёх разных конторах, служил столько лет, не ожидал никак… Не ожидал, что только ты придёшь повидать меня.
— Не двигайся, не двигайся, всё хорошо, — успокоил его Юйхэ.
— Подай чаю, — старый Цю явно решил быть учтивым.
Маленькая девочка спешно принялась ухаживать за гостем, но, открутив крышку термоса, обнаружила, что в нём нет воды; когда из колодца возле дома была набрана вода, выяснилось, что в коробке не осталось спичек; когда спички с трудом удалось одолжить у соседей, оказалось, что жестяная банка с чаем совсем опустела. Наблюдая за всей этой суматохой, Юйхэ тихонько вздохнул.
Пока он пил простую воду, маленькая девочка, взгромоздив один стул на другой, забралась на небольшой помост в углу и уселась там учить уроки.
— Э, ведь так лазить опасно. Что же ты ей какую-нибудь лесенку не смастеришь?
— Да я уж давно просил людей… Уж месяц прошёл, никто так и не отозвался.
— У плотника времени нет?
— Времени нет? Как бы не так! Вот оно, человеческое непостоянство! Стоит упасть — и тебя затопчут. Меня теперь все за подонка держат, никто не хочет рисковать своей репутацией и возиться со мной.
— Ничего, ты можешь положиться на меня.
— Побеспокоить тебя? Нет-нет, не стоит, я и сам справлюсь.
— Ну что ты болтаешь? Дней через пять будет у тебя в доме лестница.
— О-хо-хо… — В глазах Тяньбао блеснули слёзы. — Это было бы очень хорошо. Придёт время, я обязательно расплачусь.
— Расплатишься? Ты ещё о деньгах будешь говорить? Мне что, делать нечего? Наживаться на тебе? Забудь об этом!
Всхлипывания и рыдания начались с удвоенной силой. Тяньбао, снова схватив гостя за руку, пытался подобрать слова, чтобы выразить нечто очень важное, очень волновавшее его. Юйхэ всё ждал, ждал, с таким нетерпением и в такой тишине, что слышал, как громко колотится его сердце, ждал, что вот-вот наконец тучи прошлого рассеются и всё наладится. Но тут девочка некстати подбежала к отцу спросить, как его самочувствие, поцеловать его, задать ещё какой-то вопрос. Едва она закончила, как домой вернулась жена хозяина, и разговор сразу же потёк в другую сторону; это снова заставило Юйхэ испытать душевные мучения.
Хозяйка, увидав в доме гостя, не обращая внимания на его запылённый внешний вид, поспешила сбегать за рыбой и бутылью вина и тут же приступила к приготовлению ужина. Вскоре по сараю поплыл аромат рыбы, тушенной с бобами и чесноком, наполняя убогое жилище теплом и уютом. Тяньбао достал глубокую миску и, сияя от радости, приговаривал:
— Давай-давай ешь!
— Нет, ты сам ешь!
— Нет, ты ешь!
— Нет, сперва ты попробуй!
— Нет, ты поешь — ешь, ешь!
— Нет, давай ты поешь!
Они спорили и повторяли эту фразу на все лады, хозяин начал повышать голос, а гость всё упорнее сопротивлялся, не желая уступать. Наконец хозяин, побагровев, закричал: «Да будешь ты уже есть, в конце концов?» — и, увидев ошарашенное лицо гостя, окончательно вышел из себя, схватил миску с рыбой и опрокинул её на пол.
— Ну и не ешь! Не ешь, не ешь!
Тяжело дыша, он нащупал сигареты и быстро закурил. Побледневший Юйхэ не знал, как ему поступить. Сначала он принялся утешать плачущую девочку, потом поспешно принялся помогать хозяйке собирать еду с пола, хватаясь то за совок, то за веник. К счастью, миска была алюминиевая и не разбилась, а саму рыбу хозяйка, собрав, прополоскала в чистой воде, слегка приправила солью и маслом и снова подала на стол.
«Ну и что ты так разошёлся?» — женщина протянула мужу палочки. Доев рыбу, Цю хорошенько запил её вином; шея у него покраснела, он снова начал всхлипывать и ругаться. Он бранил несправедливое решение суда, себя самого, подлых людей, которые бьют лежачих, лицемеров и лгунов, воров и жуликов… Юйхэ понятия не имел, о чём идёт речь, и толком не мог ничего разобрать — разве что знакомые бранные словечки, к которым когда-то так привык. Он ничего не отвечал, а, услышав снова слово «ешь», поспешно встал и тут же откланялся.
Спустя четыре дня небольшая аккуратная лесенка, изготовленная местным плотником по просьбе Юйхэ, была передана через тракториста, ехавшего в уездный центр. Семейство Цю было в полном восторге. Лесенка была гладко отполирована, прочная, подходящей длины и даже со специальными уступами, чтобы не поскользнуться. Но Юйхэ больше не ездил в их дом. Время от времени он посылал Цю то пачку чая, то полмешка бобов — из простого дружелюбия, однако ему не хотелось больше входить в его дверь. Наконец, один человек, через которого Юйхэ передавал бобы, вернувшись, рассказал, что Цю Тяньбао переехал. Это была хорошая новость: благодаря письмам многих людей, поданным в вышестоящие инстанции, суд снова решил пересмотреть дело Цю. Он неожиданно обратил на себя внимание одного важного человека и, несмотря на внушительную самокритику, был рекомендован на место заместителя начальника уезда. Услышав об этом, господин У покачал головой.
— Ты не рад? — спросил человек, передававший бобы.
Господин У встал и вышел.
«А чему тут радоваться? Вот ведь какой, попав в беду, у каждого пробуждает жалость, а войдя в силу, у всех вызывает подозрения». Стоя на террасе с видом на ивовую рощу, он пробормотал: «Посмотрим, если он опять откроет свой поганый рот и начнёт сыпать ругательствами, никто это долго терпеть не станет».
Открыл ли заместитель начальника уезда Цю свой рот или нет, он так и не узнал. Однако Цю никак не мог забыть Юйхэ и очень скоро передал ему приглашение приехать в уездный центр, посмотреть постановку в театре, полюбоваться Праздником фонарей, однако тот не ответил. Однажды Цю увидел его на улице, попросил водителя остановиться, вышел и сердечно поприветствовал старого знакомца. По Юйхэ, сославшись на перемазанные в грязи руки, не стал обниматься и пожимать руки собеседнику, только кивал или качал головой, словно само равнодушие.
После этого случая жена упрекнула Юйхэ:
— Что было, то прошло. Вам обоим пора уже забыть обиды. Людей надо прощать, эх ты…
Она явно не ожидала, что, услышав её слова, Юйхэ так рассердится.
— Я в своём уме. С какой стати мне пожимать ему руку? С какой стати отвечать ему?
— Он поинтересовался твоей жизнью, спросил, нет ли у тебя трудностей, — это разве не признак доброжелательности?
— Трудности? Моя самая большая трудность — это его лицемерие!
— Может, он уже… забыл?
— О таком забыть? Ну тогда он вообще не человек!
Жена замолчала и больше об этом не заговаривала.
Жизнь текла своим чередом, ясная погода сменялась дождём, жара холодом. Пришла зима. В деревне случился пожар. В тот день был сильный ветер, огонь распространился быстро, перескакивая с крыши на крышу и пожирая всё вокруг. Никто ещё не видал такого сильного пламени и не знал, как с ним справиться. Сын Юйхэ едва не лишился жизни в том пожаре; в больницу его привезли всего чёрного, пахнущего горелой плотью.
Узнав, что сыну требуются перевязки, жаропонижающие, пересадка кожи и на всё это нужно тридцать тысяч юаней, мать прорыдала без перерыва несколько дней. Когда Юйхэ добрался до больницы, жена рассказала ему, что приходило много людей, в том числе и Цю, и справлялось по поводу денег. Юйхэ сделал вид, что не расслышал. Она продолжала, говоря, что Цю составил какую-то записку в уездное управление гражданской администрации насчёт субсидии пострадавшим от стихийного бедствия, это позволит семье получить десять тысяч юаней.
Юйхэ остолбенел, взял записку, разорвал в клочья, бросил на землю и растоптал.
— Никчёмный, — пробормотал он, уставившись в стену.
— Смерти сыну хочешь? — в изумлении вскрикнула женщина и кинулась подбирать обрывки с пола. — Да чтоб тебе пусто было! Чтоб ты провалился!
— Понаписал-то, понаписал…
— Чего ты пристал? Твоя-то писанина получше его будет, только цены ей никакой нет!
— Он в имени нашего сына ошибку сделал!
— Он мог забыть, этот иероглиф слишком трудный…
— Ну уж нет, У Ифэн — это У Ифэн, ничто этого не изменит! Наш род У даже в бедности не нуждается в деньгах этого типа!
— А что не так с этими деньгами? Разве один иероглиф в имени сравнится с жизнью моего сына? — Лицо женщины исказила гримаса, и она с плачем выбежала из комнаты.
У Юйхэ посмотрел на счёт от больницы, пошарил в кармане, почесал голову и… пошёл сдавать кровь за деньги. Когда до него дошло, что сын его не наестся мясным отваром и куриными яйцами, а жена не будет сыта рисом с соевой подливкой, он яснее осознал всю тяжесть своего положения. Не посылать же жену на помойку собирать подгнившие овощи? Сам он уже был немолод, худ и мал ростом, так что медсестра в процедурном кабинете нахмурилась, окинула его взглядом и выставила прочь.