Хань Шаогун – Луна над рекой Сицзян (страница 21)

Впереди забрезжил свет, а значит, машина выбралась из очередного ущелья. Салон наполнился туманом. На волосах и усах пассажиров нависли капли воды. Можно было видеть, как с вершины напротив спускаются облака, заполняя горную долину, неспешно обволакивая горный хребет. Я был несказанно рад тому, что вырвался из города, что скрылся от настороженных и задумчивых дядечек и тётечек. Я избавился от восторженных возгласов и рыданий своих одноклассников, обращённых к громкоговорителям. Сбежал от соседей, которые каждое утро бежали вымыть свой ночной горшок и каждый вечер устраивались на своих постелях вдоль дороги, дыша свежим воздухом, напоминая солёную рыбу, уложенную для просушки. Наконец-то мне удалось скрыться от засиженных мухами уличных прилавков, злющих швейцаров, стоящих перед входом в гостиницу, от пропахших формалином больничных коридоров и вечно закрытого окна напротив нашего дома. На радостях я стал напевать себе под нос одну молодёжную песню о горе Тайшань, костре и посевных работах. Эту песню пела мне мамина младшая сестра. Вдохновившись ею, она покинула отчий дом.

Людей попадалось мало. Порой у самых колёс виднелся край отвесной скалы. Один раз вдалеке, на той стороне пропасти мы рассмотрели чёрный деревянный домик, рядом с которым маячила крошечная красная точка. Возможно, это была женщина, одетая в красное. Пассажиры обрадовались этому зрелищу — всё-таки мир людей был рядом.

Впереди мелькнула тень. Это был олень-мунтжак.

— Раздави его!

— Дави насмерть!

Пассажиры кровожадно загомонили. В общем гвалте явственно слышалась чужая незнакомая речь.

Машина брала новых и новых пассажиров, говоры становились всё менее понятными, и вскоре мы добрались до цели — фермы на границе провинции Гуйчжоу. Дорога, можно сказать, прошла хорошо. В пути маму стошнило только один раз, и полицейский дал ей таблетку. Несмотря ни на что, настроение у неё было замечательное. Она даже не вспоминала о еде и воде.

На пороге нас ждала мамина младшая сестра, лицо её было смугло-жёлтым, а па глазах блестели слёзы. Она выглядела напряжённой и взволнованной. Не успели мы поздороваться, как она поманила маму за собой для какого-то разговора. Мне даже не удалось толком разглядеть её. Предоставленный сам себе, я немного поиграл с чёрной собакой. Она сидела под карнизом. Я поделился с ней недоеденной в дороге высохшей булочкой маньтоу[24]. После по указанию тётки я вместе с двумя незнакомыми девушками отправился полоть редьку. Во время работы никто со мной не говорил. Обе девушки с обеспокоенным видом сидели на корточках на своей стороне грядки и вполголоса щебетали о своём. Сквозь густой туман и изморось я мог разглядеть только два круглых зада, выпиравших из-под кусков белой синтетической плёнки, служащей им защитой от дождя. В тот момент, когда, полный энтузиазма и распирающего меня чувства гордости, я был проникнут глубоким смыслом первой работы, лишь эти два широких круглых зада были обращены на меня. Назад я пришёл, по локоть перемазанный глиной и очень довольный. Когда я искал мыло, чтобы помыть руки, послышался мамин голос:

— Мой быстрее! Пока не стемнело, мы должны вернуться.

— Куда вернуться? — очень удивился я.

— В Хунань.

— Но почему?

Мама с тёткой промолчали.

Я почувствовал ледяной холод, идущий от земли. Он просочился сквозь мои босые ступни и пополз вверх по телу, добравшись до самого темечка.

Только спустя годы тётя рассказала мне, что произошло. Почему я был так глуп?

— Начальник фермы хотел, чтобы я порвала всякие связи с «гнездом реакционеров». — Она улыбнулась. — Я поверила, что мой долг — разорвать с вами отношения. Решила, что не могу приютить у себя старшую сестру…

Когда она говорила это, шёл 1984 год. Вместе с её семьёй я вернулся на эту давно заброшенную ферму, снова посетив жёлтую глинобитную хижину. С нами поехал и мой друг, торговец мебелью и превосходный поэт. Как только он дописывал стихотворение, то сразу же рвал бумагу, поэтому никогда не публиковался.

По необыкновенному совпадению в тот день лило не переставая. Как и десять лет назад, по карнизам барабанила вода, грязь стояла по колено. Вокруг царило безлюдье, ласточки по-прежнему кружили в небе посреди дождя. Странноватый мужчина, приглядывавший за пустым домом, нещадно бил по деревянному ящику, словно гневно протестуя против бурного цветения персикового дерева, росшего напротив. Что он всё-таки делал, навсегда осталось для меня загадкой.

— Нам пора возвращаться.

Я резко обернулся. Не было ни души. Это был голос матери, звучавший здесь десять лет назад…

— Папа однажды сказал, что я могу накопать целых сто двадцать цзиней батата, он сам видел на весах. Ещё я умею пахать землю, высаживать саженцы и полоть сорняки, а также могу косить траву и собирать навоз…

— Ничего не поделаешь. Вам лучше вернуться.

— Тётя, я не имею права стать даже крестьянином. Может, я вообще зря родился? Я тоже теперь преступник?

— Племянник, не говори так!

Тётя покусывала губы. Было ясно, ещё чуть-чуть, и она зарыдает в голос.

Дождь усилился. Глиняную дорогу совсем развезло. Помнится, что я всё время силился идти по тракторной колее, но поскользнулся и потерял в грязи резиновый ботинок. Несколько раз я был на волосок от того, чтобы завязнуть в густой жиже навсегда. Дождевая вода лилась за воротник. Плечи жгло от боли. Я хотел попросить тётю подержать меня, чтобы я мог снять обувь и носки, закатать штанины и наконец перекинуть с одного плеча на другое тяжёлый мешок. Повернув голову, от неожиданности я остолбенел. Позади меня никого не было!

Она не пошла провожать нас.

Под навесом в нескольких чжанах[25] от нас виднелось несколько фигур, которые смотрели в нашу сторону. Скорее всего они работали вместе с тётей. Они колебались, нужно ли помогать нам. Я мог смутно видеть, как тётя, опустив голову, повернулась к нам спиной и пошла в сторону свинофермы. Казалось, я могу различить, как она слегка подрагивает плечами под заплатанной кофтой. Те люди, что остались, по-прежнему смотрели в нашу сторону.

Перед глазами всё стало расплывчатым. Дождь и туман размыли очертания, превратив в сплошную пелену и дома, и деревья, и весь этот день. Точнее сказать, эти полдня, ради которых мы преодолели путь в тысячу ли.

В молочно-белом мареве появилась маленькая чёрная точка, которая постепенно росла и обретала чёткие очертания. Ко мне бежала собачонка, которую я недавно накормил маньтоу. Вот она на мгновение остановилась, глядя на меня с ласковой доверчивостью. Виляя неказистым обрубком хвоста, собака будто прощалась со мной. Потом неожиданно прыгнула, прочертив в воздухе чёрную дугу, перескочила водосточную канаву, взобралась на травянистый склон и, быстро обогнав нас, умчалась вперёд, сквозь дождь и туман, словно указывая нам путь. Уши её жалобно обвисли, шкура промокла и напоминала переливающийся чёрный атлас. Она то и дело отряхивалась, так что брызги летели во все стороны. Оглянувшись на нас, снова устремлялась в путь.

И вдруг, сам не понимая почему, я заревел. Быть может, из-за этой собаки, верной и искренней, которая, невзирая ни на что, провожала нас. Или из-за того, что у меня нет больше маньтоу, чтобы накормить пёсика. Я плакал от того, что забыл попрощаться с ней перед отъездом, забыл погладить её по голове. Кроме того, на моих глазах один парень чуть не огрел её, а я не мог разозлиться и врезать ему. Я оплакивал одинокую собаку, которой не на кого было опереться в этой глуши, её коротенький некрасивый хвост… Мои слёзы вместе с дождевой водой стекали на землю. Я знал, что дождевая вода была моими слезами, а раскаты грома были моими рыданиями. Я ни на кого не обращал внимания.

Сейчас я не знаю, где эта собака с обрубком вместо хвоста. Жива ли она ещё? Если умерла, то где похоронили? Я буду всегда скучать по ней. У меня осталось ещё немного слёз, но должен признать, что большая их часть была выплакана тогда по этой собаке. Все мои рыдания остались там.

6

Ночью мы вернулись в уездный центр и, отыскав маленькую гостиницу, которую покинули только накануне утром, заночевали. Было много комаров. Электричество снова отключили. Одну туфлю мама порвала, зацепившись о камень. Сидя у керосиновой лампы, она сокрушённо причитала:

— Разве тебя можно назвать туфлей? Как же можно быть такой неаккуратной… Ты же теперь просто рваная калоша…

Внезапно я спросил:

— Мама, куда мы завтра пойдём?

Она тоже задумалась. Действительно, куда нам идти?

Старшие брат и сестра ещё учились. У тёти по отцу была работа, но она жила в заводском общежитии и не могла приютить нас. На остальных родственников нечего было и рассчитывать: если они сами не терпели лишения, то от греха подальше давно прекратили с нами всякое общение. Я напряжённо думал.

За окном стояла по-особому тихая, спокойная ночь. В оставленном нами городе у нас больше не было прописки, дома, места в школьных списках, даже папиного плетёного кресла. Мы остались ни с чем. Нас уже ничто не связывало с родными местами, пусть даже мы по инерции тянулись к ним. Сейчас мы напоминали корабль, сорвавшийся с якоря. Свобода свалилась так неожиданно, что в одночасье у нас не стало ни цели, ни пути назад. Мы могли держать курс в любую сторону бескрайнего моря.