Хан Ган – Я не прощаюсь (страница 28)

Я отошла на кухню, принесла стакан воды. Но он пить её не стал. Руки его дрожали, он взял миску, поставил на колени. Когда он поднял миску, мне показалось, что он вот-вот обронит её, не дотянувшись ртом. Я понимала это, но бездушно рядышком стояла. Я не могла ему помочь и забрать миску.

Я сказала ему идти, скоро дети должны были вернуться. Узнай об этом мой муж, мне бы прилично досталось. Зашла обратно на кухню миску положить, немного сплетение солнечное помассировала, а когда вышла – его уж и след простыл. Я села на входную ступеньку и посмотрела на синее море. Я будто снова слышала его шаги – может, я этого хотела, а может – боялась.

Тишина

Когда я открыла глаза, меня поразила темнота. Я забыла, где я, уткнувшись лицом в книгу, уснула, и даже не заметила, что пока спала, ветер угомонился. Уставившись в тёмные окна, окутанные тишиной, я пыталась понять, сколько прошло времени с того момента, как они громыхали от ветра, словно вот-вот разобьются вдребезги. Накрывало ощущение, будто я во сне отворила дверь в совершенно иной сон – настолько было тихо.

Пламя свечи застыло на месте. Ядро огонька, напоминавшее синеватые семена, впилось в мои глаза. Свеча сильно подтаяла – стала размером с половинку пальца. Напоминая ожерелье из бус, стекавший по свече воск застывал, образуя своеобразные кольца.

– Я тоже ходила в тот дом, – сказала съёжившаяся Инсон, сидевшая напротив.

– Когда?

– В позапрошлом году. Тогда там уже жил только её сын с семьёй, – ответила Инсон, словно каждым словом надламывая тишину кончиком языка.

– Она умерла в том же году, когда у неё взяли это интервью – осенью.

С верхушки свечи очередным слоем потёк воск, формируя новые бусинки.

– Кое в чём она ошиблась.

Инсон развернула голову в сторону комнаты, а я – за ней. За полуоткрытой раздвижной дверью таилась темнота.

– Отец не смог взять миску с водой из-за дрожи в руках – но тряслись они не потому, что он что-то в тот момент чувствовал, – сказала Инсон, приложив кулак к сердцу. – В то время он обычно нагревал широкий камень и прикладывал его к груди, облокачиваясь спиной о стену в той комнате. Он говорил, что в таком положении ему дышится легче, чем лёжа.

Я заметила, как на бледном её кулаке, прижатом к сердцу поверх чёрной парки, вздулись синеватые вены. Кулак собой больше напоминал не камень, а само сердце.

– Когда камень остывал, он звал меня. Я брала едва тёплый камень, относила его на кухню, а мама клала его в кастрюлю и кипятила. Помню, что я наблюдала за камнем, пока сквозь отверстия в нём не начинали лезть пузырьки. Мама тогда выливала горячую воду, заворачивала камень в тряпку, а я относила его обратно к отцу.

Инсон убрала кулак с груди. Она медленно положила его на стол, словно внутри него было вложено чьё-то сердце.

– У него были проблемы с сердцем?

– Он пил лекарства от стенокардии. В итоге у него был инфаркт, – равнодушно ответила она.

– И руки у него тряслись по той же причине, по которой болело в груди – последствие пыток.

Наблюдая за тем, как Инсон, разжав кулак, положила ладонь на книги, я погрузилась в свои мысли.

Как долго она собирала всё это?

Раз в тот дом у берега она ходила в позапрошлом году, значит, ещё задолго до того начала собирать материалы. Она бы могла, в теории, найти или взять на время издания в провинциальной библиотеке или же исследовательском центре, посвящённые восстанию на Чеджудо. Однако она хранила их у себя – без особых усилий здесь явно не обошлось. Чтобы найти журналы, на которые ещё не делали гелиогравюр, нужно было бы с ног на голову перевернуть раздел со старыми материалами или же позвонить в издательство в Сеуле и запросить их. Но такого рода работа для Инсон вряд ли была бы трудной, ведь она десять лет снимала фильмы с минимальным бюджетом, в одиночку занимаясь и сбором материалов, и налаживанием контактов.

«Может, она планирует новый фильм?» – сразу же подумала я. Может, она продолжила съёмки своего последнего фильма или собирается его как-то дополнить?

Вопрос ещё не прозвучал до конца, когда лицо Инсон слегка напряглось.

– Я не думала об этом.

Когда она поставила оба локтя на стол и положила подбородок и нижнюю губу на сплетенные пальцы, она напомнила мне ту бабушку с фотографии, которую она только недавно показывала. Её лоб, испещрённый морщинами, тянущимися с переносицы, и суровое выражение лица, почти идентичное тому, какое было у неё на последней GV-сессии[46]. Тогда оценка критиков кинофестиваля была не очень положительная и несмотря на её краткое, но доброжелательное изложение и последовавшую демонстрацию фильма – «Видеостихотворение о жизни отца» – она решила им возразить, всё с теми же морщинами на переносице: «Этот фильм не для отца. Он не о его жизни, и это не видеостихотворение». Удивлённый ведущий, аккуратно посмеявшись, спросил: «Тогда о чём же он?» Но как ответила она на этот вопрос, я не помню. Однако каждый раз, когда я задумываюсь над тем, почему она бросила кинематограф, я вспоминаю именно тот день: поведение ведущего, совмещавшее в себе растерянность, любопытство и безразличие; тишина зрителей в недоумении; и медленно отвечающая, словно проклятая говорить только правду, Инсон.

– Последние четыре года я не думала ни о чём, кроме нашего с тобой проекта, – сказала Инсон, отстранив лицо от рук. Она будто хотела ещё что-то сказать, но я её опередила:

– Но мы ведь решили забросить его.

На её лице нарисовалось непонятное мне выражение – почему-то мне показалось, что именно так она выглядела, когда я позвонила ей прошлым летом и сказала об этом.

– Я ведь сказала тогда, что всё не так поняла, что слишком просто восприняла те брёвна.

Инсон не стала сразу возражать, вместо этого она закрыла глаза, словно задумываясь о чём-то. Спустя некоторое время она открыла глаза и сдержанно спросила:

– А сейчас? Ты не передумала?

В этот миг, будто кто-то включил свет, ко мне вернулись ощущения из сна, у меня перехватило дыхание. Просачивающаяся сквозь землю вода пропитывает подошву сухих кроссовок. Через секунду она достигает колен и заливает чёрные брёвна и могильные холмы.

– Мне было страшно от того сна, – тихим голосом проговорила я. – Или даже… стыдно. Он оголил всю меня.

Какая странная ночь. Я признаюсь в том, что клялась держать в себе всю жизнь.

– Этот кошмар каждую ночь высасывал из меня жизнь. Со мной рядом не осталось ни единой живой души.

– Разве? – прервав меня вставила Инсон. – По-моему, сейчас ты не одна.

Тон у неё был решительный, казалось, будто она разозлилась, взмокшие её глаза неожиданно заблестели и пронзили мои.

– У тебя ведь есть я…

Теперь глаза закрываю я. Подумав о том, что из моей жизни исчезает и Инсон, я почувствовала, как кольнуло сердце.

Мы впервые встретились, когда нам было по двадцать четыре года, и мы обе в тот год окончили университет по направлению «Фотография». С тех пор Инсон активно начала проживать жизнь, во всём она была способнее и взрослее. Я никогда ей об этом не говорила, но иногда для меня она была словно старшая сестра. Когда мы снимали фильм о самых популярных горах Кореи и деревнях у подножья, у меня в начале подъёма в гору начались спазмы, и вот тогда я впервые почувствовала её своей сестрой. Инсон купила в единственной аптеке в уездном городе Ёнам болеутоляющее и спазматики, прихватив по пути йогурт. Она зачерпнула его пластиковой ложкой и, протягивая, сказала:

– Аптекарь хотел дать Кельпос[47], но я почему-то подумала, что от него будет только больше тошнить, так что взяла вот это.

Я выпила лекарства, но всё равно мучилась всю ночь, так что пришлось отменить планы на следующий день. Несмотря на это, Инсон бодро заявила:

– Может, вернёмся? А потом приедем в субботу. Я не буду у вас брать дополнительные деньги за поездку. Можем просто считать, что я сводила свою больную подругу в путешествие.

Субботним утром на вокзале, когда мы вернулись к горе, Инсон, словно мы и правда были друзьями, рьяно пожала мне руку. Мы кинули вещи в отеле и сразу отправились в гору. Инсон направилась к перевалу Парамкогэ, и мы устроились в месте, откуда хорошо виднелся пейзаж, со всех сторон овеваемый ветрами. Инсон установила там штатив и достала завёрнутый на скорую руку дома кимпаб[48]. Позже, когда я уже привыкла к еде Инсон, мне стало понятно, что у неё всегда еда простая и скучная – как и этот кимпаб, в котором, кроме риса, были только нарезанный огурец, морковка и корень лопуха.

– А как бы вы поступили, Кёнха? – спросила Инсон, встав после того, как доела кимпаб. Я, естественно, сначала вопроса не поняла.

– На месте той женщины.

Она говорила о легенде, действие которой, по удачному совпадению, происходило в горах, где мы вместе побывали. Во всех трёх случаях история была схожая. Она гласит о старике-попрошайке, который стучится в каждую дверь в деревнях под этими горами, выпрашивая еды, но ему все отказывают – кроме одной женщины, которая решает угостить его миской риса. В знак благодарности он сказал ей на следующий день до рассвета подняться на гору, но никому об этом не говорить. И по пути в гору не оглядываться. А дальше, по легенде, когда женщина отправилась в гору, деревню накрыл ливень, а в одной из версий – цунами. Она конечно же в тот момент оглянулась – и там же на месте обратилась в камень.