Хан Ган – Я не прощаюсь (страница 24)
– Будешь бобовую кашу? – спросила Инсон, обернувшись ко мне голубоватой спиной и направившись к внешней двери.
– Я знаю, ты любишь её.
Инсон, протянув руку, закрыла за собой внешнюю дверь, и стало так темно, что было трудно разобрать выражение её лица.
– А разве для каши не нужно заранее оставлять бобы замачиваться? – спросила я, пока она, стоя ко мне задом, запирала замок на двери.
– Я заморозила немного замоченных бобов. Без электричества миксером их не раздробишь, так что они будут вязковаты, но так тоже вкусно.
Я последовала за Инсон, широким шагом устремившейся к внутренней двери. Я шагала прямо за ней, и удивительным образом она ни разу не ступила ни на брёвна, ни на следы крови. Перед тем как выйти, я обернулась и посмотрела на печку. Те две вентиляционные щели по бокам от печи всё так же горели красным цветом, напоминая глаза.
Снаружи сильно стемнело, Инсон ждала меня под снегом. Снежинки медленно, словно перья птиц, падали вниз, поэтому их кристаллическую форму было видно даже в растворяющемся полусумраке.
Тени
Аккуратно отворив входную дверь, Инсон обернулась ко мне и, приложив указательный палец к губам, сказала:
– Ама, скорее всего, спит, давай будем потише.
Снаружи я наблюдала за тем, как Инсон, разглядывая всё в окутавшем нас сумраке, открыла шкафчик для обуви и нащупала полки.
– А где фонарик? – пробормотала Инсон, тяжело вздохнув, напоминая расстроенного ребёнка. – А, точно! Есть же свечи.
Инсон повернулась в мою сторону, чтобы зажечь свет. Откуда-то она достала маленький, словно подарочный, спичечный коробок и вынула спичку. После короткого отзвука чиркнувшей по картону серной головки вспыхнул огонёк. Она поднесла спичку к фитилю свечи и, когда тот загорелся, потрясла спичку, чтобы потушить.
– Заходи, – шёпотом она пригласила меня, сняв рабочую обувь и пройдя в коридор.
Закрыв за собой входную дверь, я пошла за ней. Через окно просочилась тень – небо ещё не совсем почернело – и падение тысяч снежинок отпечатывалось на светотеневом пятне по эту сторону окна.
Я посмотрела вверх на лампу над кухонным столом, на которой сидел Ама. Видимо, он уже вернулся в клетку. Или, может, уже уснул, как и сказала Инсон? Разве мертвецы спят?
Инсон нагнулась над кухонным столом и, призадумавшись, наблюдала за тем, как воск медленно стекает по свече на поверхность стола. Когда воска накапало достаточно, она вдавила в него свечу и держала её, пока воск не застыл, обретя молочный оттенок.
– Кёнха, – подозвала меня Инсон, не поднимая головы. – Можешь накрыть клетку, пожалуйста?
Поднявшись, я подошла к клетке. Дверца, которую Ама открыл клювом, всё так же была открыта. Кроме раскиданной шелухи и наполовину опустошённого блюдца с водой, внутри ничего не было. Когда я подобрала подвешенную на углу стола ткань, чтобы накрыть пустую клетку, Инсон спросила:
– Спит, да?
Я пошла на кухню и, как ни в чём не бывало, уселась за стол – словно я, по обыкновению, однажды вечером решила заглянуть в гости к подруге. Инсон тоже, сохраняя вид обыденности, копалась в темнеющем нутром холодильнике – словно её беспокоило только то, чем она может угостить внезапно нагрянувшую гостью.
Я взглянула на растекающуюся воском свечу и пламя, сжигавшее её. По сравнению со свирепым огнём в печи в мастерской, оно было удивительно крохотным и спокойным. Внутри колыхающегося пламени дрожала сизая точечка – будто там было живое трепещущее семя, будто до самых оранжевых краёв огня расходился пульс.
Тогда я вспомнила, как когда-то попыталась засунуть руку в пламя. Давно забытое воспоминание. Осенью выпускного года в младшей школе как-то раз учитель дополнительных занятий ненадолго вышел и предупредил нас быть аккуратнее с огнём спиртовой лампы. Но кто-то из одноклассников сказал, что если быстро пройти через пламя пальцем, то не почувствуешь ни боли, ни горячей температуры. Скрывая страх, желающие доказать свою отвагу дети встали в очередь, некоторые из них не сумели побороть боязнь и сразу же выдёргивали пальцы из пламени. Когда наконец пришла моя очередь, своим пальцем пройдя сквозь языки пламени, я почувствовала внутри них невероятно нежное ощущение и растущее давление. Мгновенное осознание того, что задерживаться нельзя, вынудило меня несколько раз повторить это движение – пока острое пламя не пробралось сквозь роговой слой кожи и эпидерму к дерме.
Я протянула руку, будто вернувшись в тот момент – и в нём мою кожу окутала неземная нежность. А когда я собиралась пропустить через пламя палец ещё раз, в коридоре что-то мелькнуло, и я подняла свой взгляд.
На белой стене беззвучно возникла тень птицы – размером с шести-семилетнего ребёнка. Мышцы крыльев и полупрозрачные перья виднелись так отчётливо, словно я глядела на них сквозь лупу.
Единственный источник света в доме – свеча передо мной. Раз там появилась тень, значит, сама птица должна быть где-то между свечой и стеной.
– Не бойся, – сказала отчётливо Инсон.
Я повернула голову в её сторону.
– Это Ами.
Ни с того, ни с сего её тело, облокотившееся спиной на раковину, показалось таким уставшим, словно готовым вот-вот рухнуть.
– Обычно он не всегда прилетает, но сегодня, видимо, решил заглянуть.
Свет от огня почти не касался её лица. Черты её расплывались в темноте, я словно смотрела на блеклое побледневшее лицо незнакомца.
– Иногда он сразу улетает, а иногда остаётся до самого утра.
Она повернулась спиной – будто этого объяснения должно было быть мне достаточно – вывернула ручку крана и пожаловалась, словно надеясь услышать хотя бы звук из крана:
– И воды нет…
За окном совсем потемнело. Прежде синевато-пепельные, снежинки исчезли. То дерево, под которым этой ночью я похоронила Ама, а Инсон несколько месяцев назад – Ами, тоже стёрлось из виду под покровом ночи.
Тогда я услышала этот звук.
Откуда-то просачивался звук трущихся друг о друга лоскутков ткани, звук проскальзывающей сквозь пальцы сырой глины. Звуки эти напоминали Инсон – не ту, что стоит сейчас со мной рядом, а ту, что лежит в сеульской больнице; ту, которая говорила глухо, словно травмировала не руку, а голосовые связки.
Отодвинув стул, я встала из-за стола и направилась к хлопочущей крыльями между стропилами и полом коридора птице – меж стропил и коридора – то ли она собиралась взлететь, то ли просто хотела усесться. Я вытянула руку в пространство между свечой и тенью – там должно было быть тело попугая.
Несколько слов – глухим голосом – наложились друг на друга, и послышалось лишь это слово.
Как только я подумала, что у меня галлюцинации, голос рассеялся и звуки трущихся лоскутков ткани, постепенно затихая, испарились.
За это время Инсон успела сесть за кухонный стол. Став ближе к свече, её глаза загорелись отражением пламени – возможно, поэтому она показалась мне более живой, совсем не похожей на ту уставшую Инсон, которую я только что видела у раковины.
– Когда я приехала прошлой осенью… – как только слова сорвались с моих губ, жизнь с её лица смыло прочь.
– Ами говорил то же самое.
Инсон ладонями собрала пальцы вокруг огня свечи, будто ей было холодно. Пропитавшись жаром пламени, они покраснели. Без перекрытого ладонями света вокруг стало темно.
– Он у тебя этому научился?
Она раскрыла свои пальцы – и красный, словно кровь, свет пламени, пропитав суставы, просочился наружу.
– По-моему, Ама так же говорил, – ответила Инсон, снова приблизив ладони к огню – и весь вырвавшийся свет пал на её лицо. – Когда ты слишком долго один, ты начинаешь говорить сам с собой, – покивала она головой, словно ожидая одобрения. – У них появилась привычка громко отрицать то, что я бормотала себе под нос – «Нет!»
Я не настаивала, не заставляла её, но отвечала Инсон так, словно была обязана ответить как можно подробнее.
– Они будто пытались не дать духам услышать то, что я говорила… Чтобы те ненароком не исполнили моё желание. Попугайчики словно разрывали в клочки бумажки, которые я исписала, – голос её стал столь отчётливым, что казалось, будто, изо всей силы сжав карандаш, она писала на бумаге, оставляя на ней рельефные следы. – Думаю, Ами слышал только последние части моих слов, просто принимал меня за плачущее животное и повторял.
Я не стала спрашивать, что это было за желание – мне казалось, я знала, о чём она. То, с чем мучилась я. То, что я писала и разрывала каждый день. Словно в вогнутую грудь впился наконечник стрелы.
– У тебя есть карандаш?
Инсон достала из фартука механический карандаш и протянула его мне. Взяв его, я прошла сквозь свою дрожащую от колыхающегося пламени тень в коридор. Чем ближе я подходила к стене, тем больше сокращалось расстояние между моей тенью и тенью попугая – я немного отпрянула в страхе соприкоснуться.
Вытягиваю руку с карандашом за пределы своей тени и начинаю вычерчивать им на стене контуры скачущего попугая. У них нет бинокулярного зрения, так что они постоянно вертят головой, чтобы увидеть полную картину. Интересно, что он так пытается рассмотреть? Разве, будучи тенью, можно желать что-то разглядеть?
На карандаш я сильно не давила, но грифель постоянно ломался. Опершись ладонью на покрытую тенью холодную стену и делая вдоль неё несколько шагов, я снова и снова выдавливала из карандаша новый стержень на смену сломавшемуся, продолжая чертить контуры попугая. Чтобы нарисовать макушку, я встала на носочки и полностью вытянула руки. Обрисовывая эти контуры, я обнаружила за ними другие нарисованные карандашом линии, оставленные мной прошлой осенью. Трудно было их разобрать, но, кажется, это была голова Ами. Линии тени попугая заслонили собой длинно и полого вычерченные плечи Инсон. Тогда я подумала, что, когда начнёт светать, на этой стене трудно будет что-то разобрать – скорее всего всё перемешается.