Хан Ган – Я не прощаюсь (страница 14)

Я краем глаза взглянула на бабушку, застывшую замертво, словно статуя, и облокатившуюся обеими руками на свою трость. Наверное, она уже очень долго тут стоит, как у неё ещё не замёрзли руки? Время будто бы остановилось на месте. В этом утихшем уездном городе, где все магазины были закрыты, живыми и дышащими были только мы вдвоём на этой остановке. Я борюсь с желанием протянуть руку, чтобы убрать скопившийся снег с её белых бровей, ведь меня одолевает пространное ощущение, что как только я коснусь её, она растворится в воздухе.

«Они выглядят здоровыми, но расслабляться нельзя.

Говорят, как бы больно ни было птицам, они всегда сидят на жёрдочке, как ни в чём не бывало – на уровне инстинктов, чтобы избежать смерти от хищников. Так что, когда они упадут с жёрдочки, будет слишком поздно».

На плече беспокоившейся за своих попугаев Инсон сидел Ама. Его белая мордочка была направлена в мою сторону, но смотрел он не на меня – одним глазом он охватил Инсон, а другим – свою же тень, подвисшую на стене. Меня забавило, что тень Инсон с попугаем на плече казалась в два раза больше неё самой, так что я достала из сумки пинал с карандашами и подошла к стене.

– Если не понравится, можно потом просто стереть ластиком.

Инсон сидела смирно, пока я на белой стене вдоль контуров её тени, лишь слегка надавливая карандашом, обрисовывала её гигантскую голову, плечи и силуэт громадного попугая. Тем временем сидевший на подоконнике Ами взмахнул крыльями и переселился на абажур лампы. Она слегка пошатнулась, а за ней и тени. Как только она остановилась, тени послушно вернулись на свои места.

«Нет, нет», – тихо, словно тяжело вздыхая, сказал Ами, стоя на абажуре. Наверное, Инсон часто неосознанно проговаривает это вслух. Интересно, а в каких случаях она это говорит?

Инсон гладила по голове всё ещё сидящего у неё на плече Ама и сказала:

– Вам пора спать, ребятки.

Словно подавая им сигнал, она начала петь. Это была колыбельная. Она показалась мне знакомой, но слышала я её впервые. Перед тем как Инсон начала первый куплет, Ама начал напевать вместе с ней, и так они пели поочерёдно. Эта странным образом чудесная и спокойная мелодия, исполняемая, казалось бы, несочетаемыми голосами, каждый раз словно собиралась заканчиваться, но в итоге продолжалась. Ами продолжал неподвижно сидеть на абажуре, словно прислушиваясь к мелодии, и его голова направилась в мою сторону. Одним глазом он наблюдал за тенью Ама и Инсон на стене, а другой выглядывал в окно, выходящее во двор, где содрогающиеся деревья переливались вечерним светом.

Боль, протягивающаяся от самого рта до желудка, отзывалась и в плечах, и в шее. Жвачка потеряла свой вкус ещё когда я ехала в автобусе, поэтому я её выплюнула. Ещё одна вряд ли чем-то поможет.

Снимаю перчатки и массирую ладони, стало немного теплее. Дальше массирую закрытые веки. Сгибаю колени, пробую присесть. Поворачиваю шею и плечи. Выпрямляю спину и делаю глубокий вдох. Три шага вперёд и три назад, возвращаясь к бабушке. Возможно, спазма можно избежать, если как можно скорее облить себя горячей водой, потому что поесть горячей каши или полежать в тёплой комнате обычно помогает.

Если б только Инсон была сейчас не в больнице в Сеуле, а дома… Я бы позвонила ей – и она, удивившись, примчала бы на своём грузовике, посадила меня, потирающую глаза, на сиденье рядом. «Тебе ведь как-то раз помогла каша. Давай тогда покушаем». Мне бы только увидеть края её глаз на уверенно улыбающемся лице.

Светофор на перекрёстке стал светить ярче – и у снежинок, падающих перед ним, отражающийся цвет стал намного отчётливее. Вечереет.

Видимо, автобус всё-таки не приедет. А если и приедет, к тому времени, как я приеду в деревню Инсон, будет уже так темно, что дорогу к дому будет найти трудно.

Пора садиться на автобус до Согвипхо и найти там ночлег. Если найду какую-нибудь аптеку, работающую по воскресеньям, можно будет купить тайленол. А если он не поможет, на следующий день пойду к терапевту – и, может, он выдаст мне рецепт[31] на единственное лекарство, которое мне помогает от мигрени.

– Но сначала надо позвонить, – неосознанно пробормотала я вслух, пуская изо рта пар через снежинки. Нет, лучше отправить сообщение, а то вдруг во время звонка ей будут прокалывать пальцы, так она может не ответить.

Боль во рту начинает разрастаться. Жвачка мне не поможет, но я всё равно достаю её из кармана. Я беру из пачки две штуки квадратных жвачек и закидываю себе в рот, но от них становится только хуже – меня начинает тошнить, и я выплёвываю их на дорогу. Я достаю из кармана салфетку из переработанной бумаги, которую мне дали вместе со стаканчиком воды в самолёте, крепко сжимаю её, и из неё сочится липкая вода.

«Нет, всё-таки нужно позвонить», – передумываю я. Написать сообщение ей будет гораздо труднее, а если во время звонка она будет занята, медсестра может просто поднести телефон к её уху. Хоть она и говорит шёпотом, но здесь так тихо, что, думаю, всё будет слышно.

Я должна сказать ей, что не смогу доехать до её дома. Что здесь сейчас снегопад и мне очень плохо. Она знает, что меня иногда внезапно настигает мигрень. И то, что потом спазм может накрыть меня на несколько дней, парализуя всю мою жизнь. А о транспорте и снегопадах на этом острове она осведомлена куда лучше меня.

На пятый гудок я сбрасываю трубку. Через минуту я звоню ещё раз. За это время процедура должна была закончиться, но пока я ждала, шкала зарядки на телефоне сократилась на одну палочку.

Она взяла трубку. «Инсон», – говорю я, прикладывая телефон к уху. Но вместо шёпота Инсон мне отвечает другая женщина с интонацией, словно она куда-то торопится: «Позже перезвоните, чуть позже».

Звонок сразу сбросили, и я впустую пялюсь на экран телефона. Видимо, это была медсестра. Но прозвучала она так, словно торопилась по какому-то другому делу, не связанному с палатой Инсон.

Даже не знаю, что могло произойти. На телефоне осталось только около десяти процентов. Чтобы позвонить ещё раз, нужно для начала зарядить его. Надо ехать в Согвипхо.

Крепко сжимая телефон, я засовываю его обратно в карман и неосознанно поворачиваю взгляд на бабушку. Раз автобус уже перестал ходить, лучше, наверное, сказать об этом ей перед тем, как уйти. Может, ей понадобится помощь, она ведь с тростью ходит и не слышит даже ничего.

Словно не замечая моего взгляда, бабушка так же неподвижно издалека смотрит на перекрёсток. Чтобы сказать ей что-то, нужно коснуться её. Как только я протягиваю руку и чуть не касаюсь ее плеча, лицо бабушки слегка вздрагивает. Ее глаза немного меняют цвет – на перекрёстке, в который она так долго вглядывалась, словно мираж, показался маленький автобус с заваленной снегом крышей.

Звук мотора, подъезжает автобус, снег впитывает в себя приглушённые реверберации. Автобус останавливается, издавая звук, похожий на скрежет мела по доске – его тоже съедает снежное беззвучие.

Открывается передняя дверь. Из салона с включённым обогревателем выбивается влажный воздух, ударяя в ноздри. Водитель с рукой в перчатке на коробке передач спрашивает бабушку:

– Ждали долго, что ль?

Ему было около сорока, он был в очках с роговой оправой и коричневой форме.

– У нас-то два автобуса в горах застряли! Неужто вы тут с тех пор и ждёте?

Я наблюдаю со стороны за бабушкой, которая так же, как и мне, безответно показывает на уши и качает головой. Опираясь на свою трость, она медленно поднимается в автобус, и вслед за ней я – словно одержимая. Автобус был пустой.

– Вы доедете до деревни Сечхон? – спрашиваю я перед тем, как приложить карточку.

– Да, доедем, – по сравнению с бабушкой сухо ответил водитель, я ощутила чувство отчуждённости.

– А скажете, пожалуйста, когда туда приедем?

– А куда именно в Сечхон вам нужно? – встречно спрашивает водитель. – Там четыре остановки, деревня довольно большая.

Я не могла вспомнить название остановки рядом с домом Инсон. Помню только, что оно явно отражало местный говор. Пока я думала над ответом, водитель разглядывал моё лицо. Два дворника со скрипом протирали падающие на лобовое стекло снежинки.

– Мы обычно до девяти часов ходим, но сегодня закончим пораньше.

Я ничего не ответила, он пояснил:

– Это последний автобус, который сегодня поедет в Сечхон.

Наверное, он сказал это из-за того, что атмосфера была немного неловкая – всё же я говорила на сеульском диалекте. Я поблагодарила его.

– Я не помню названия остановки, но узнаю её, когда мы будем проезжать, так что скажу.

Я сама не поверила своим словам, но приложила карту к валидатору. Направилась в заднюю часть автобуса и села за бабушкой, чья сгорбленная верхняя часть тела полностью опиралась на трость. Скопившийся на её шапке снег в какой-то момент начал таять – и на ворсинках стали собираться капли воды.

То, что я сказала водителю, частично было правдой.

На ближайшей – ближайшая в том смысле, что идти где-то минут тридцать пешком – остановке к дому Инсон было старинное огромное дерево с возрастом в лет пятьсот – дерево каркас. Ещё я помню, что на ней была лавка с сигаретами и напитками. Если на улице совсем не помрачнеет и будут хотя бы сумрачные проблески света, я точно замечу то дерево.

Поэтому даже если с Инсон что-то случилось, самый верный путь для меня сейчас – ехать к ней домой. Там я смогу зарядить телефон и позвонить ей. Думаю, она бы на моём месте так же поступила.