Халльгрим Хельгасон – Женщина при 1000 °С (страница 7)
И все-таки я включила его в мое собрание Йоунов – под именем Фридйоуна. «Фрид» значит «мир», хотя, как я прочитала позже, никаким ангелом мира он вовсе не был. Он и сам признавал, что вся его борьба за мир происходила от того, что сам он был далеко не мирным: ему доводилось поднимать руку на женщин. Ох уж эти идеалисты, вечно у них в голове тараканы…
Но хотя там он был молодой, шуточки у него были как у моряка в летах, он излучал уверенность и был, конечно же, чертовски обаятелен. Крепко поцеловал и спросил, не победят ли англичане немцев в войне поцелуев, но когда я ответила, что я исландка, переспросил:
– А? Так вот почему мне так холодно!
– Ты замерз?
– Нет, – усмехнулся он, – я тоже из Исландии.
– Из Исландии? Как это?
– Да это Мими прозвала мою комнату
– А почему?
– А там всегда холодно. У меня там все время окно открыто.
– Зачем?
– Smoke Gets In Your Eyes,[38] – пропел он, подражая песне The Platters, под которую мы только что закончили танцевать. – Мими против того, чтоб я курил.
– А кто эта Мими?
– Моя тетя. Или мама. Мать у меня погибла в аварии. Ее пьяный мужик сбил.
– О? Какой ужас!
– Ага. Я его за это убью.
Мне самой на удивление эта фраза упала в мою душу, как снаряд. У меня защемило в груди, на глаза навернулись слезы, я извинилась и вышла на балкон, взялась за холодные перила и стала смотреть на город и на реку. Огни большого города расплылись в слезах, уронить которые мне не позволила гордость. Мне не хотелось плакать на глазах у этой молодежи. Я сама удивилась своей ранимости. Неужели я до сих пор настолько хрупка? Он осторожно высунул голову на узкий балкон:
– Что с тобой? Я что-то не то сказал?
Я обернулась:
– Нет-нет, я… просто… я тоже потеряла… так же…
– Маму?
– Нет, маленького… маленькую…
– Сестру?
Я не могла ответить. Только качала головой. Мне до сих пор было так больно. Я думала, что мало-помалу оправлюсь после того, как моя дочь погибла под колесами машины, но вот – через семь лет я не могу слышать про ДТП! И вот – через пятьдесят шесть лет я лежу и вытираю с дряблых старческих щек слезы. Какое невезение – вспомнить такое именно с этим парнем и именно в этот вечер! Он держался хорошо, но, разумеется, о дальнейшем «общении» не могло быть и речи. Молодые люди не хотят спать со старыми проблемами.
– Ты хочешь сказать… ребенка?
Я кивнула, сглотнула и попыталась улыбкой прогнать слезы. Сквозь музыку слышался стук поезда в ночной темноте. Битл улыбнулся в ответ. Наконец вышел на балкон, закурил сигарету и сказал, отгоняя дым:
– Ты ведь намного старше меня, да? Сколько тебе лет?
Как ни странно, такая беспардонность взбодрила меня. Я попросила у него сигарету и снова заговорила:
– Даму о возрасте не спрашивают. Ты разве не джентльмен?
– Нет, я из Вултона. Так сколько тебе лет?
– Тридцать один, а тебе?
– Двадцать, – ответил он и улыбнулся. – Но скоро мне будет тридцать.
В этом что-то было. Потому что вскоре началось десятилетие, которое пролетело быстрее всех других в двадцатом веке. Я смотрела, как он открывает балконную дверь, которая на самом деле была просто окном в человеческий рост, снова входит в шум и превращается в длинноволосого, всемирно известного и бывшего битла, переписавшего историю музыки двадцатого века и подбившего полмира хипповать и лежать в постелях в Амстер-
даме[39].
А я осталась стоять и вновь повернулась к городу, к своей несчастливой жизни. Где-то там, вдалеке, был центральный вокзал, на котором я в середине войны «потеряла» в течение одних суток и отца, и мать, и где-то внутри меня маленькая светловолосая девочка все еще играла на тротуаре в другом городе. Я услышала ее смех, когда заскочила в бар, где у меня в затылке раздался
Однако я родила и другого ребенка, которого подкинула маме, а сама убежала сюда целоваться с парнями. Теперь он спал в бабушкином доме – годовалый Харальд, до которого мне совершенно не было дела. В разлуке с обоими детьми я больше скучала по ней – умершей, чем по нему – живому. Может, я сама потихоньку умирала? А может, я ушла от малыша из страха потерять под колесами машины еще одну жизнь?
Я очнулась от своих дум, утерла слезы и только тут заметила, что держу в руках незажженную сигарету. Которую дал мне мальчик-баддихольчик. Я поискала в карманах юбки спички, но ничего не нашла, но входить в квартиру сейчас мне не хотелось, и я уронила сигарету вниз на улицу.
И вот теперь, когда я лежу, прикованная к постели, и пытаюсь согреться о Колонну Мира, я понимаю, что лучше бы мне было сберечь эту сигаретку из пачки Леннона, невыкуренную палочку, – на память о том, что могло бы произойти. Тогда бы я продала ее, вместе со влажным битловским поцелуем, на Ebay, а на вырученные деньги обставила бы гараж, завела там
14
Сама себе Герра
Как женщина я, конечно же, была очень одинока в моем поколении. Пока мои ровесницы ходили в реальное училище, я в одиночку сражалась с целой мировой войной. Из нее я вышла пятнадцатилетней, но с таким жизненным опытом, как будто разменяла третий десяток. Мне исполнилось двадцать в 1949 году, согласно учебному плану эпохи мне следовало либо отправиться в короедство Дания изучать какую-нибудь овсянкологию, либо остаться на Синем острове и посвятить себя мыслям о замужестве – благородная девица из президентского рода на балу в Доме Независимости близ площади Эйстюрвётль. Меня бы пригласил на танец Гюннар Тороддсен[41], и мы бы в конце концов оказались в Бессастадире (со мной бы он точно победил) в окружении детей и журналистов. Но вместо этого меня понесло дальше искать приключений, я плясала на палубах к югу от экватора, и никому не позволяла себя приглашать, наоборот, сама отваживала кавалеров.
Я много повидала за границей – и к этому надо прибавить, что в ту пору Исландия отставала от веяний времени на целых шестнадцать лет. Поэтому мне было трудно приспособиться к жизни маленького городишки на родине. Я была дитя войны – не в том смысле, что выросла в военные годы, а в том, что меня взрастила сама Война. Так что я стала светской женщиной еще до того, как стала просто женщиной. Я была звездой вечеринок и перепивала всех мужчин еще до того, как Ауста Сигурдардоттир[42] возмутила всю страну своим поведением. Я стала практикующей феминисткой задолго до того, как само это слово появилось в исландской прессе. Я многие годы посвятила «свободной любви» до того, как придумали этот термин. И конечно же, я поцеловалась с Ленноном задолго до того, как до нашего тугодумского мерзлозема наконец дошла битломания.
И от меня еще ждали, что я буду «как все»!
Я была самостоятельна, ничего не боялась, и ничто меня не останавливало: ни правила, ни парни, ни пересуды. Я разъезжала по странам, бралась за любую работу, сама прокармливала себя и семью, родила детей и одного потеряла, но оставшимся не дала связать меня по рукам и ногам, я либо брала их с собой, либо оставляла, все время шла вперед и не давала заманить себя замуж, не давала
Симоне де Бовуар, или, как говорил мой Среднейоун, Симоне де Бовари, было, конечно, легко: на пути ее личной эмансипации не стояли дети, и все же она постоянно была влюблена, рано связала себя узами славы с Жаном-Полем Сартром, карликом, гадким философенком, который тем не менее оказался одним из величайших сердцеедов века и превратил любовные союзы в вид спорта, а она всю жизнь мучилась ревностью. Она пыталась для исправления ситуации заниматься тем, что острословы называют
Брак Сартра и де Бовуар в свое время, конечно же, превозносили как современный союз мужчины и женщины, который должен служить для всех примером, – но за райским кадром скрывался ад, полный других людей. Одно время я интересовалась знаменитыми супругами, они были у меня на