Хаджи-Мурат Мугуев – Рассказы разных лет (страница 27)
Плиев с Шаповаловым выползли на бугорок, с которого открывались поле, железная дорога и были видны маячившие вдалеке вражеские дозоры.
— Бронепоезда вернутся! Я знаю повадку немцев. Они храбры там, где нет опасности, — сказал Плиев. — Надо приготовить им орешек, на котором они сломали бы себе зубы.
— Разрешите приготовить? — спросил командир батареи, оглядывая местность. — А вот, товарищ генерал, прекрасная позиция для орудия. Лучше не найти: и закрыто, и незаметно, а самое главное — прямо у дороги, — сказал он, указывая на узкий овражек с росшим по обрыву боярышником.
— Позиция славная. Приступайте к делу! — приказал комдив. — Вашей батарее Приходилось уже быть в бою?
— Никак нет. Первый бой будет. Ведь мы лишь вчера прибыли из Москвы. У нас, товарищ генерал, на батарее только двое кадровых: я да старшина. Остальные все молодежь, ополченцы, пошедшие по призыву комсомола…
— Обучение проходили? — спросил генерал.
— Так точно, но недолго.
Командир батареи, пряча за косогором свои орудия, подвел их к выбранной позиции.
— Выпрячь коней!
Батарейцы, подвязав колеса, вручную потащили орудия к оврагу.
— Замаскировать батарею кустами! Снять лишний гребень! — продолжал командир батареи.
Плиев с удовольствием смотрел, как умело и ловко, не высовываясь из-за прикрытия, срыли артиллеристы край бугорка, мешавшего обстрелу полотна железной дороги. Скоро все было готово. В кустах стояло четыре так хорошо замаскированных орудия, что даже и на близком расстоянии нельзя было обнаружить их. Две пушки Шаповалов поставил на станции, у водокачки.
— А работает ваша молодежь хорошо, точно старые, опытные солдаты… Молодцы! — похвалил генерал. — Ну, а насчет первого боя, так все ж с него начинают. Теперь, лейтенант, объясните артиллеристам, что за преждевременно открытый огонь виновного расстреляю на месте. Стрелять только по моему приказу.
— Слушаюсь, товарищ генерал!
Спустя несколько минут он доложил:
— Батарея к бою готова! Артнаблюдатели выставлены, телефонная связь налажена!
— Отлично! Теперь будем ждать немцев, — снова взбираясь на гребень оврага, сказал генерал, улегшись рядом с комбригом.
Спустя немного туда же приполз и командир батареи. Они смотрели в сторону леса, откуда уже показался развевающийся хвост черного дыма.
— Опять курица в гости идет. Давно не была, — засмеялся один из дозорных, так неуважительно именуя курицей сверкавшего на бронепоезде фашистского орла.
— Пусть идет. Мы ей тут вкусных зернышек приготовили, — сказал один из артиллеристов-наблюдателей и, переползая дальше, потянул за собой телефонную катушку.
Над селом разорвалась шрапнель. Бронепоезда еще издали открыли огонь. Подойдя ближе, они обстреляли пулеметным огнем наши заставы и конные разъезды. Красноармейцы, отходя по ложбинке, отвечали огнем из автоматов и винтовок.
Бронепоезда медленно шли. Их стремительный вылет из леса сменился осторожным, неторопливым движением вперед. Один из них остановился, издал протяжный гудок и вдруг, дав задний ход, рванулся назад.
— Неужели заметили батарею?.. Не может быть! — взволнованно проговорил Шаповалов.
— Просто маневр. Хитрят. Хотят прощупать, не подошли ли пушки, — ответил Плиев. — Передайте на батарею, чтобы не горячились. Спокойней! Побольше выдержки!
— Есть, спокойнее, — ответил лейтенант и крикнул в переговорную трубку: — Орудия к бою! Без приказа не стрелять!
Уходивший обратно к лесу бронепоезд замедлил ход и остановился. Второй тихо продвигался вперед. Немецкая пехота пришла в движение. Эскадрон, отдыхавший у насыпи, сел на коней.
Бронепоезд медленно приближался. Снова стали явственно видны ослепительно сверкавший эмалевый орел и черные скрещенные углы свастики.
— Там что-то написано… какие-то буквы, — напрягая зрение, проговорил Грачев.
— Готовь бригаду! Отобьем бронепоезд, тогда и прочитаешь, — вместо ответа сказал Плиев, и полковник Грачев сполз с гребня в ложбину.
Бронепоезд подходил к виадуку. Теперь его движение было увереннее. Ружейный огонь красноармейцев и быстрый отход наших застав убедили его в том, что в Пидосах все еще не было орудий. Остановившись возле моста, он загрохотал своими тяжелыми пушками. Дым и пламя поднялись над селом. Наши орудия молчали. Только засевшие в окраинных домах красноармейцы обстреляли его пулеметным огнем. Уже четко была видна огромная махина бронированного паровоза, на серо-стальной чешуе которого, вытянув клюв, сидела хищная птица.
— Время! Круши, товарищ лейтенант! — кладя на плечо Шаповалова руку, сказал генерал.
Командир батареи сполз в овраг. Он обежал орудия и, проверив наводку, взмахнул рукой и закричал:
— Ог-гонь!
Из кустов зеленого боярышника, мирно росшего по краям оврага, брызнул огонь, рванулось пламя, и четыре трехдюймовые гранаты с грохотом разорвались под когтями фашистского орла. Видно было, как бронепоезд вздрогнул, словно конь под хлыстом.
— Десять снарядов! Беглый! — закричал лейтенант.
Дым и пламя окутали бронепоезд, но теперь движение его было неточным. Он странно дергался и как бы покривился набок.
— Беглый! Ог-гонь! — отчаянно взмахивая рукой, кричал командир.
И генерал увидел, как люди быстро, размеренно и точно заработали у орудий.
«Молодцы! Как на учении», — любуясь ими, подумал Плиев и посмотрел вперед.
Разрывы снарядов, дым, сверкание и пламя окутали бронепоезд. Из-под паровоза со свистом вырывался пар. Пять долгих тревожных гудков пробежало по воздуху. Второй вагон оборвался и, громыхая, сошел с рельсов. Черные клубы дыма повалили из него; бронированная платформа, шедшая за вагоном, свалилась с насыпи.
— Еще пять снарядов, — отирая со лба ладонью пот, сказал Шаповалов и посмотрел на генерала.
— Молодцы, мальчики! Не подвели комсомол… заслужили третью благодарность… Деретесь, как гвардейцы! — крикнул Плиев.
— Служим советскому народу! — весело ответил Шаповалов.
— Громи пути отступления! — приказал Плиев.
— Есть, разрушить пути, товарищ генерал! — закричал лейтенант.
Из вагонов показались люди. Они прыгали на траву и, прячась за насыпью, бежали прочь от бронепоезда.
— Шрапнель! Трубка тридцать! — крикнул Шаповалов, и белые облачка заклубились над головами бежавших.
Черные качающиеся кусты вставали за бронепоездом. Осколки рельсов, насыпь, комья земли, шпалы в дыму и огне взлетели в воздух.
— Сигнал! — поднимаясь во весь рост, крикнул Плиев.
Над полем взлетела и рассыпалась красная ракета. В овраге затрубил горнист, другой подхватил сигнал, и на далеком левом фланге, словно эхо, отозвалась труба первой бригады.
— В атаку! — крикнул комдив.
Вторая ракета, распушив хвост, разорвалась над вражескими цепями. Из овражка, из-за холмов, со стороны насыпи вынеслись конные массы. Сверкая клинками, гикая и крича, они обрушились на дрогнувшие вражеские цепи. А из-за леса, на самом фланге вражеской пехоты, на полном карьере вылетели эскадроны 33-го кавполка.
— Ура! — раздавалось сзади, и стрелковый батальон кинулся в атаку на взятую в клещи немецкую пехоту.
На покосившемся паровозе, под разбитым орлом, было выведено золотыми латинскими буквами: «Фридрих дер Гроссе». Под тендером паровоза торчал вставший на дыбы рельс. Шедший за паровозом вагон зацепился за него и вместе с ним сполз с насыпи.
Второй бронепоезд — «Дойчланд» — мчался обратно к Рославлю, так и не сделав попытки помочь команде своего разбитого собрата. По полю бежали солдаты, за которыми, сверкая клинками, носились конники славной дивизии Плиева.
ДРУЖБА
На фронте шли горячие бои, а в двенадцати километрах от передовой расположился походный передвижной госпиталь. Несколько раз госпиталь бомбили, и тогда он переходил на новые места, но работа не останавливалась. И хотя главный хирург госпиталя майор Степанов на вопрос: «Что же на войне самое ужасное?» — всегда коротко и сразу отвечал: «Бомбежка!» — тем не менее когда уже в белом халате и маске он стоял с ножом или зондом над раненым, он забывал и войну, и страх, и воющие немецкие бомбы. Долг врача поднимал его на такую нравственную высоту, что хирург, как когда-то, в мирные дни, в своей киевской поликлинике, уверенно и не торопясь делал свое дело. Уже привыкшие к этому операционная сестра Харчук, врач Вишневецкая и фельдшер Малышко, сами люди не трусливого десятка, черпали нравственную силу и успокоенность в уверенных и очень точных действиях хирурга. Позже они удивлялись и втайне даже негодовали на доктора, в момент операции словно не замечавшего нервного подъема людей.
«Ему своей жизни не жалко, а чужой и подавно!» — решил про себя фельдшер.
Но Малышко ошибался. Доктор Степанов любил жизнь. Радость творчества, ощущения природы, игра солнечных лучей, запах цветов, смех и лепетание детей, поцелуй жены, слабый вздох или бледный румянец на щеках раненого, который обнаруживал хирург, — все это ассоциировалось в его понятии в одном слове — жизнь! Хирург был слабого сложения, невелик ростом, несколько странный и забавный. Иногда, рассеянно слушая собеседника, он отвечал как-то невпопад, неожиданным словом, вовсе не связанным с темой беседы, но стоило в эту минуту взглянуть в серые, детски ясные глаза хирурга, в его как-то светло улыбавшееся лицо, чтобы становилось хорошо даже тому, кто секунду назад готов был пожать плечами, услыша невпопад сказанные слова.