Хаджи-Мурат Мугуев – Господин из Стамбула. Градоначальник (страница 41)
— Ведет их некий шахтер из Донецкого бассейна, кажется, младший унтер-офицер Ворошилов. Части эти плохо обучены, еще хуже вооружены. Дисциплина отсутствует. Продовольствия и амуниции нет. Согласно нашим агентурным данным, в самом Царицыне все готово к вооруженному перевороту. Больше половины мобилизованных красными крестьян и даже рабочих с местных предприятий ждут нашего прихода. Я уже не говорю об офицерстве. Оно почти целиком, за небольшим исключением, предано нам. Называть имена я не буду, но в самом штабе красной царицынской группы верхи военных специалистов — паши люди, и им мы можем диктовать любые условия. Но… надо спешить. Чека усилила свою работу и уже сорвала кое-что задуманное нами. Словом, надо действовать. Я прошу Большой войсковой круг утвердить наш план о немедленном переходе в наступление и обязательном выходе Донской армии за границу области Всевеликого донского казачества. Надо захватить важнейшие стратегические пункты красных, а именно: Царицын, Камышин, Новохоперск, Калач и Богучар. Прошу господ высоких представителей это утвердить.
Атаман вытер шелковым платком вспотевшее лицо и оглядел зал. Бородатые, чубатые люди в погонах и с крестами на синих донских казакинах, яркие лампасы; немногочисленные штатские костюмы, три-четыре лысины — это представители буржуазии Парамонов, Король, Леонов… За ними блестят золотые погоны офицеров… Потом опять чубы и широкие седые бороды стариков. Молодежи мало. Молодые или в полках, или… у красных. В ложе сидят немцы. За их наваченными мундирами с широкими плечами виднеется голова Грекова. Атаману вспомнились жалобы, которые сыпались дождем из Ростова, на нового градоначальника и в особенности на его помощника Икаева.
«Надо с ним серьезно поговорить об этом горце, компрометирующем нас перед союзниками», — подумал Краснов и покосился на левую боковую ложу, в которой сидели немецкая миссия и генералитет. Атаман сжал свои тонкие сухие губы.
Майор Бенкенгаузен сквозь монокль внимательно оглядывал донских представителей.
— Итак, дорогие братья казаки и вы, иногородние сыны великой России, донской атаман ждет вашего слова.
В зале прошло движение, голоса зашумели. Высовываясь из ложи немцев, Греков на виду у всех широко перекрестился и истошно закричал:
— Утверждаем! Чего уж там! Всем сердцем! Всей кровью! Веди нас! Веди, атаман родимый! — И, задевая грудью голову отодвинувшегося в сторону Бенкенгаузена, неожиданно громко запел:
Скрытый на хорах оркестр бурно грянул донской гимн. Депутаты вскочили с мест и, продолжая петь, стали аплодировать Краснову. Немцы, выжидательно помедлив, также поднялись со своих мест.
— Митрофан Петрович, голубчик мой, а ведь я серьезно недоволен вами, — ласково улыбаясь Грекову и держа его за борт мундира, сказал Краснов.
— Мною? Господи Иисусе! — удивился Греков. — А за что, за какие грехи, уважаемый Петр Николаевич?
— Жалобы… Отовсюду жалобы… Да не на вас, конечно, а на этого вашего кавказца, Икаева. Вы, батюшка, будьте с ним осторожней. Хоть он и штаб-офицер русской армии, но типичный головорез.
Греков выжидательно смотрел на атамана.
— Мало того — ходят слухи о каких-то взятках, деньгах, убийствах, и актриса одна ко всему примешана…
Градоначальник неожиданно повернулся и, оставив на полуслове говорившего с ним атамана, вышел в переднюю. Краснов смолк и удивленно посмотрел на закрывшуюся за Грековым дверь. Он не знал, как поступить ему: обидеться или же немедленно вернуть градоначальника.
— Что с ним? С ума, что ли, сошел, или желудок у него не вовремя заработал? — оглядываясь на безмолвно стоявшего в стороне адъютанта, пожимая плечами, сказал Краснов.
Офицер улыбнулся. Дверь широко распахнулась, и в нее размеренным солдатским шагом, вытягивая носки, как на параде, вошел Греков, но уже одетый в шинель, при шашке и в фуражке, из-под которой свисал рыжевато-седой чуб. Четко ступая по паркету атаманского дворца, он грузно подошел к Краснову и, быстро вскидывая руку под козырек, хриплым, чужим голосом произнес:
— Ваше высокопревосходительство! Настоящим имею честь просить о немедленной моей отставке с поста градоначальника городов Ростова и Нахичевани, а также о предании меня военному суду на предмет лишения чинов и орденов, присвоенных мне в бозе почившим российским императором.
Широко открыв рот, атаман в изумлении глядел на застывшего перед ним Грекова.
— Ни-чего не понимаю… Вы что, дорогой Митрофан Петрович, нездоровы, что ли? — участливо и не без тревоги спросил атаман.
— Ваше высокопревосходительство! Здесь нет Митрофана Петровича Грекова. Перед вами полковник Донской армии, градоначальник Ростова, подозреваемый своим атаманом в недостойных офицера делах, а поэтому требующий предания его военному суду, — снова повторил Греков. Его голос дрогнул, и в мутных старческих глазах блеснула слеза.
Краснов растерялся и обмяк.
— Побойтесь бога, Митрофан Петрович, что вы говорите! Что вы только такое изволили выдумать? — смущенно забормотал он. — Да что, я не знаю вас десятки лет, что ли? Откуда вы все это взяли? Я же говорил об Икаеве. Какое это имеет отношение к вам?
— Ваше высокопревосходительство! Если провинился в чем-либо мой непосредственный помощник, то я должен целиком отвечать за него. Это истина, которой я всегда руководствовался. Если войсковой старшина Икаев виноват, то прежде всего прошу судить меня за то, что я был слеп, глуп и недогадлив. — Греков вытер глаза и высоким, звенящим голосом договорил: — Но… войсковой старшина Икаев честнейший, неподкупнейший человек. Это наиболее порядочный джентльмен, какого я когда-либо встречал в своей жизни. Я целиком отвечаю за него. Вся вина его лишь в том, что он искренне любит Россию и ненавидит жидов, большевиков и инородцев.
— Но ведь он же сам осетин… инородец, — удивленно перебил его Краснов.
— Это ничего не значит. По духу он настоящий русский человек, убежденный монархист и бессребреник… но у него враги, и это они заливают его незапятнанное имя грязью.
Краснов нерешительно посмотрел на градоначальника.
— Но я сам помню что-то такое об Икаеве, случившееся в Дикой дивизии в шестнадцатом году.
— Среди горцев это очень распространенная фамилия. Даже в моем охранном отряде Икаевых насчитывается девять человек. Мудрено ли спутать!
— Разве что так… — почесывая подбородок, согласился атаман, — но вообще, раз вы так горячо рекомендуете его, этого достаточно. Забудьте все и считайте наш разговор как бы несостоявшимся.
— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство. Сию минуту! — проговорил Греков и, четко повернувшись налево кругом, вышел из комнаты.
«Забавный старик, чудак, но кристальной души человек. Честен, правдив, надежен», — подумал Краснов, вспоминая, как вовремя вскочил и запел на круге Греков.
В комнату снова вошел Греков. Атаман, протягивая ему руку, сказал:
— А теперь кушать. Я очень проголодался на этом круге.
— С удовольствием, Петр Николаевич, а особливо если дадите по чепурке цимлянского, — обнимая за талию хозяина, ответил Греков, проходя за ним в столовую.
Шашка, шинель и фуражка градоначальника остались в приемной атамана.
— Казбулат Мисостович! Вчера я выдержал из-за вас баталию. Атамана кто-то нашпиговал против нас, особливо же против вашей особы… — и Греков подробно рассказал Икаеву о беседе с ним Краснова.
Войсковой старшина хладнокровно выслушал градоначальника, и только при слове «актриса» глаза его сузились и загорелись недобрым огнем.
— Я знаю, откуда эти жалобы, — аккуратно стряхивая в пепельницу пепел, сказал он. — Это штучки майора Бенкенгаузена.
— Как? — подскочил на месте Греков. — Майора? Почему именно майора?
— Потому, что результаты немецкого дознания по поводу смерти денщика и лакея Крессенштейна, ведшегося непосредственно за моим, не совпадают с выводами нашего следствия.
Греков побледнел.
— И… что же?
— Немцы потребовали передать в руки своей военно-полицейской разведки дело о смерти германских подданных для дополнительного доследования.
Икаев остановился.
— Да ну же, не тяните, — слабея, еле выговорил Греков.
Икаев с холодным любопытством поглядел на него и с нескрываемым презрением улыбнулся.
— Вы что это, Митрофан Петрович, кажется, перепугались? Напрасно! Именно сейчас и надо быть решительными и смелыми, как никогда. Немцы требуют в свою разведку не только материалы следствия, но также и арестованных по этому делу большевиков. Чтобы про-ве-рить, — медленно проговорил Икаев, внимательно глядя на растерянное, вытянувшееся лицо градоначальника.
— Как же быть? — после долгой паузы спросил наконец Греков.
— Очень просто. Дело я немцам переслал, а большевиков…
Глаза градоначальника расширились.
— …расстрелял этой ночью. Официально же — они бежали из тюрьмы через сделанный подкоп. Вот акт о побеге, вот донесение начальника тюрьмы, вот показания часовых, открывших по беглецам огонь, а вот чертеж и план камеры с местом подкопа.
Греков наскоро перелистал протянутые ему бумаги и нерешительно спросил:
— Вы думаете, этого довольно?
— Абсолютно! А что же еще? Самое главное: были люди, их уже нет. Итак, дорогой Митрофан Петрович, больше храбрости. Вы защищайте меня наверху, а я буду оберегать вас повсюду. К тому же на этих днях я организую разгром тайных, подпольных большевиков. Это будет эффектное дело! Во-первых, очистим от них город, и, во-вторых, атаман еще раз убедится в том, что мы бодрствуем и стоим на правильном пути.