Хаджи-Мурат Мугуев – Господин из Стамбула. Градоначальник (страница 37)
Из окон телеграфной на пути смотрел пулемет. Два других были поставлены возле ремонтных мастерских. Рота юнкеров дежурила около депо, другая, оставив ружья, отдыхала на площади. Полицейские и казачьи патрули беспрестанно проезжали по привокзальным улицам.
Посреди перрона в новой серо-стальной шинели, бритый, подтянутый, с моноклем в глазу, в белоснежных перчатках, окруженный донскими генералами, стоял германский майор Фрейтенберг, представлявший перед донским атаманом, особу Вильгельма II. Он в пол-уха слушал почтительные речи донских чинов, изредка роняя ответные короткие слова.
Другой офицер, майор Бенкенгаузен, быстрыми шагами прошелся по перрону, оглядывая караулы и делегацию от «общества». Последняя, как видно, мало нравилась ему. Он скептически оглядел застывших в умильных позах «представителей общественности» и буркнул заглядывавшему ему в глаза градоначальнику:
— Что это есть? Общественный народ? Какой скушный… Надо весолий глазы, весолий виды. Да!
Греков подозвал полицмейстера.
— Скажи этим представителям, — сказал он, — чтобы веселее, веселее были, что они там за панихиду на мордах развели! Понял?
— Так точно, Митрофан Петрович. Сделаем, будьте спокойны.
— С вами будешь спокоен, как же! Да предупреди этих самых народных делегатов, что ежели в ком не замечу радости и энтузиазма, пошлю к Икаеву повеселиться. Понял?
— Так точно, Митрофан Петрович.
— То-то! — И градоначальник отошел от полицмейстера, бросившегося стремглав выполнять поручение начальства.
До прихода поезда оставалось еще около двадцати минут, когда из телеграфной поспешно вышел бледный казачий офицер. Он неуверенно остановился около градоначальника и срывающимся шепотом сказал:
— Несчастье, господин полковник… Крушение со взрывом! Много убитых. Со станции Казанка срочно требуют поезд под раненых.
Лицо Грекова стало бледным.
— Ка-ак! Как? — гаркнул он и, сняв фуражку, обтер вспотевший лоб, потом сорвался с места и мелкой рысцой побежал в телеграфную. — За мной! Тс-с… никому ни слова! — тихо приказал он, увлекая за собой офицера.
На его исчезновение никто не обратил внимания, все хорошо знали причуды и странности градоначальника. Спустя минуты две Греков снова вышел на перрон, подошел к Фрейтенбергу, смотревшему на часы, и, прерывая беседу немецких офицеров, вполголоса сказал:
— Несчастье… поезд с немцами, — он поправился: — с войсками Германской империи, проходя виадук тридцать седьмой, свалился.
Фрейтенберг поднял на него круглые, холодные глаза.
— А штаб? А генерал? А полковник Кресс фон Крессенштейн? — дрогнувшим голосом спросил он.
— Не знаю. Пожалуйте в аппаратную, — предложил Греков.
Они поспешно прошли в телеграфную. На перроне остались растерянные делегаты и дамы, не знавшие, куда теперь девать самих себя и букеты цветов. Понимая, что случилось какое-то происшествие, они в тревоге озирались по сторонам, испуганно переговаривались.
Через несколько минут показалась группа донских офицеров. Они шли медленно, останавливаясь на ходу, оживленно о чем-то говоря и жестикулируя. По перрону, поддерживая шашку рукой, промчался жандарм. Со стороны депо прогудел паровоз. Начальник станции, семеня ногами, выбежал из дежурки и, сопровождаемый двумя офицерами, исчез за углом. Стуча сапогами, вошла пешая полусотня донцов. Караулы из немцев и атаманцев, видя тревожную суету, потеряли свой подчеркнуто парадный вид. Переступая с ноги на ногу, сломав линию, составив винтовки, оборачиваясь по сторонам и уже не обращая внимания на проносившихся мимо них офицеров, они с жадностью прислушивались и присматривались ко всему. Шепотки, слухи, тревога, недоумевающие вопросы охватили и толпу, ожидавшую на площади.
Из телеграфной вышел Греков. К нему метнулись дамы и один из купцов.
— Господин полковник, позвольте узнать, — что же нам делать, оставаться или идти?
— Идти… Поезд запаздывает на… — градоначальник подумал и, махнув рукой, сказал: — на много часов. Отправляйтесь, господа, домой.
Разыскав взглядом в толпе офицеров своего адъютанта, он пальцем поманил его к себе и, отведя в сторону, шепнул.
— Мы сейчас едем на место происшествия. Генерал фон Отт и пять офицеров убиты… а также и полковник Крессенштейн.
Он горестно вздохнул, сняв фуражку, перекрестился и, отведя еще дальше в сторону адъютанта, распорядился:
— Ты, голубчик, останься здесь. К моему приезду выясни, где расположился лакей… тот самый… покойника Крессенштейна… Узнай адрес.
— Так точно. Будет сделано, Митрофаи Петрович.
— Вот теперь мы и узнаем, кто из нас «свиней», — сказал градоначальник, потирая руки.
К перрону подходил экстренный поезд с бронированной арт-площадкой и несколькими классными вагонами. На паровозе стоял пулемет, виднелись чубатые головы казаков. Через пять минут поезд был за Ростовом.
Без несен и музыки, топая сапогами, возвращались в казармы юнкерские роты и немецкий отряд.
По городу побежала, вырастая, как снежный ком, весть о крушении немецкого эшелона.
Раевская по-прежнему выступала в театре, пела на концертах и благотворительных вечерах, но весь город знал о том, что певица была любовницей Икаева. На Спасской улице, где проживала Раевская, все чаще стали показываться люди из торгового и финансового мира Ростова. Рыбопромышленники, спекулянты, мукомолы, хозяева пристаней и ссыпок, степные помещики и коннозаводчики, неопределенные «личности с золотыми цепочками, в перстнях, отставные генералы, безработные вельможи, сбежавшие сюда из Петрограда и Москвы, и еще многие другие принялись посещать квартиру актрисы — «салон», как кто-то полуиронически назвал ее. Но это не был салон. Это была деловая контора акционерного общества «Раевская, Икаев и К°», в которой продавалось все, что можно было продать и купить в пределах градоначальства. Пропуска, разрешения на ввоз и вывоз, визы на выезд и въезд, перемещения по службе, повышения, решения военно-полевого суда, получение вагонов и военной охраны, освобождение от мобилизации, открытие новых магазинов и ресторанов, разрешения на балы — словом, все!
***
— Казбулат Мисостович, у меня к вам есть просьбишка, — беря за газырь Икаева, сказал Греков.
— К вашим услугам, Митрофан Петрович. Все, что прикажете.
— Дело… э-э-э… — отводя глаза в сторону, замялся Греков, — в следующем. Проучить надо одного хама, осмелившегося не далее как позавчера оскорбить меня гнусными… самыми поносными словами. Будь это офицер или, скажем, дворянин, дело проще простого: вызвать на дуэль — и бац ему пулю в харю. А тут другое…
— Большевик? — спросил Икаев.
— Что вы? Разве ж я в таких случаях затруднялся бы! Не-ет, тут случай посложнее… — и градоначальник рассказал о стычке с немецким лакеем полковника Кресс фон Крессенштейна. — Так вот, голубчик, прямо теряюсь я, как быть. Оставить так — не могу, а что другое, понимаете… нельзя. Шум выйдет, все-таки германский подданный.
Икаев перебил его:
— Сегодня же ликвидирую его.
— К-каким образом? — тревожно спросил Греков. — Прошу помнить, что атаману может не понравиться это дело.
— Пе! — пренебрежительно свистнул Икаев. — Вы как-то упрекнули меня в чрезмерной любви к кинжалу, а ведь напрасно. Есть дела, которые сами лезут на кинжал. Словом, будьте покойны. Где ваш немец? Его адрес?
Греков вытащил из кармана бумажку и поспешно передал ее Икаеву.
— Их там двое. Денщик и лакей.
Икаев в ответ весело взглянул на Грекова и улыбнулся такой откровенной улыбкой, что полковнику стало страшно.
***
Через день газеты сообщили перепуганным обывателям Ростова о «зверском убийстве двух германских подданных», совершенном подпольным комитетом большевиков на квартире трагически погибшего полковника фон Крессенштейна. «Две неповинные жертвы террористического акта озверелых большевиков, — писала одна из газет, — найдены плавающими в крови, с изрубленными головами и обезображенными лицами. На дверях кабинета покойного полковника убийцами была оставлена записка следующего содержания: «Смерть тиранам, смерть германским империалистам! Так будет поступлено с каждым, кто осмелится помогать донскому казачеству в его борьбе с Совдепами и рабочим классом. Трепещите, буржуи! Да здравствует мировая советская власть!» Трагизм убийства этих несчастных, ни в чем не повинных людей усугубляется еще и тем, что оба должны были через день возвращаться в Германию (один из них — личный лакей полковника Ганс Кемпе, вольнонаемный человек, не военный, другой — денщик) — должны были сопровождать гроб с телом покойного. Все имущество покойного разграблено, квартира перерыта, ценные вещи исчезли».
В другой газете, передававшей ту же сенсацию, статья горько и патетически заканчивалась вопросом: «Видя совершенное возле нас злодеяние, позволительно будет спросить нашу городскую власть — доколе будут продолжаться наглые издевательства и террор большевистских убийц над честными людьми? Мы просим, мы взываем, мы, наконец, требуем от имени всей общественности самыми жестокими мерами отсечь голову подпольной гидре большевизма, угрожающей порядку…»
Издатель газеты, обеспокоенный резкой концовкой, позвонил Грекову, прося принять его, чтобы объяснить причины, заставившие редакцию напечатать статью. Он был приятно удивлен, услышав от градоначальника поразившие его слова: