Гюстав Кан – Солнечный цирк (страница 25)

Люди из города и с ферм, которым повысили арендную плату и кого обложили налогами, роптали, но платили, или согласились заплатить в будущем, и многие из них говорили: «Вот вернется граф Франц, освободит нас от железного барона, вытащит нас из тисков его скупости». Рабочие с ваших стекольных фабрик, которым в вашей булочной стали продавать хлеб, а в пивной наливать пиво по более высокой цене, с которых ваш управляющий затребовал большую сумму в оплату их маленьких кирпичных домиков, оказались не столь терпеливыми и принялись бастовать. Об этом вам, возможно, сообщили, но если вам не написали, или если вы не придали значения письмам от деловых людей, как бывало раньше, когда вы отдавали их Антуану, не читая, я вам скажу, что так не могло продлиться долго, во-первых, из-за нищеты, от которой женщины худели, а дети чахли, а во-вторых – из-за прибытия кавалейского полка: однажды утром на площади перед замком о землю громко застучали приклады, и огромное количество кавалерийских лошадей было размещено в конюшнях замка.

Но гораздо труднее было переубедить крестьян, живущих в горах, рядом с вашим замком Ляйтерст, которые пробавлялись мелкими дарами леса – сухими ветками, начавшими гнить деревьями, а также – я точно знаю, вам это было известно, и как это могло повредить богатым Эльсборнам? – дичью, зайчиками, прибегавшими в их бедные садики пощипать травку. К тому же среди них есть ясновидящие. Многие говорили и заставляли других поверить в то, что вы скоро вернетесь, что поставите новых лесников на место прежних. Были определенные дни, когда они все ходили собирать хворост; им это запретили, но они всё равно ходили в лес. Однажды вечером прибыли жандармы и задержали двоих или троих. Сначала решили, что это было сделано для острастки, но отнюдь нет: Отто постарался, чтобы они вскоре предстали перед судом, и их отправили в тюрьму. Тут в деревне начались волнения. Крестьяне двинулись в лес, разоружили лесников, так что Отто пришлось вызывать солдат, о чем он предупредил взбунтовавшихся. В ответ раздался лишь злобный смех; и вот в день, когда должны были прибыть войска, все крестьяне пришли на опушку леса и c вызовом начали рубить дрова. Вся деревня была здесь, женщины и дети собирали ветки, пели песни, а мужчины вырубили себе дубины. Отто – прости его, Господи! – прибыл вместе с кавалерией, и именно он командовал солдатами. Они бросились на крестьян, не стреляли, но у них были штыки; появились убитые и раненые; некоторые женщины не могли бежать быстро, кто-то из них споткнулся, и их били; были мужчины, которые защищались, но их проткнули штыками. А потом Отто – прости его, Господи! – приказал арестовать стариков и увел их, как преступников, между рядами вооруженных солдат, со штыками на концах ружей, и отдал под суд.

Два дня спустя Отто – сжалься, Господи, над его душой! – проезжал верхом мимо дома Ганки-анабаптиста, человека тихого, благочестивого, человека, который всегда жил по законам Божьим и, как и все его единоверцы, соблюдал их в точности. Отто остановился перед забором, отделяющим дом от дороги, и задумался, не зная, куда направить лошадь; он был один, он был в нерешительности, возможно, сюда его, полного дурных предчувствий, привел злой рок. И Ганка взял ружье, которое всегда висело около очага для того лишь, чтобы защищаться от волков, и которое он наверняка никогда не направлял на разбойников с большой дороги, прицелился и выстрелил. Испуганная лошадь вернулась в замок, сбросив Отто в канаву, где он и умер в полном одиночестве, хватая зубами траву. Его нашли только вечером, много позже того времени, когда Ганка пришел в город и сказал: «Я убил».

Ганка теперь в тюрьме. Отто должен был жениться примерно через месяц. Он ждал окончания судебного процесса против вас, чтобы к радости не примешивалась горечь, если он проиграет, – так он сам говорил. Графиня Эдит, кажется, плакала; она желает отомстить; но что касается вас, то против вас процесс закончен. Антуан сказал, что она не имеет на это права. Телеграмму вам не отправили; было решено, что если вы не узнаете обо всём из газет, то будет лучше, если вас извещу я, и я заканчиваю письмо с той же грустью, с какой я закутывала в саван Отто, который умер, не помирившись с вами и не получив вашего прощения, и которого я по этой причине оплакиваю.

Завтра Антуан напишет вам о делах.

И так как мне кажется, что сейчас, прочитав письмо, вы страдаете, то я, ваша старая служанка, которая пела вам колыбельные песни и рассказывала сказки, благословляю вас.

Доротея.

– Зачем эта смерть отбрасывает тень на мое солнце? Если бы это зависело только от меня, он получил бы всё, чего требовала его алчность, а эти старики бормочут, что его наказал Бог. Ах, это стечение обстоятельств! Его убила любовь нашего отца; радость, озарившая лицо отца, когда брат впервые, будучи еще ребенком, избил крестьянского мальчика, – вот его убийца, и я вижу еще и других, склонившихся над его залитым кровью телом, лежащим в канаве, – это его тренер по верховой езде, от похвалы которого он так возгордился, лесничий, научивший его метко стрелять, полковник, поднявший его боевой дух на первом параде, и женщина, полюбившая его за его воинственность, брутальность, лихость, нетерпение, властность. Да, она, и все те, кто заставил всех этих слуг испытывать восторг при виде красавцев кавалеристов. Если бы в мире было чуть больше нежности и чуть меньше шума – если бы к тем, кто нарушает сон мира, относились чуть более сурово, если бы проявляли чуть больше строгости к поведению шумящего ребенка, если бы не одобряли шумных людей – мой брат был бы жив. Ганка невиновен! Он не виноват, как не виноват стебель ежевики, который выпрямляется и ударяет после того как на него наступили! Безумец! Он вообразил себя одним из судей Израилевых, а на самом деле он нанес лишь ответный удар. Несчастный Отто!

Эта смерть одевает в траур графиню Эдит – на какое время? Будет ли она искать себе мужа в том же полку? Близкие нам люди, такие близкие, не склонны к боли… старик Антуан… который вбил себе в голову мысль о том, что дом Эльсборнов сохранится навечно, да и я сам в трауре по утопии братской любви! А ведь любой философ, любой поэт мне роднее, чем Отто. И всё же я испытываю физическую боль, как будто укол в сердце. Ладно, надо ехать туда…

VII

Граф Франц вернулся в свой замок. Он рассчитывал, что его пребывание там будет как можно более кратким. Со смертью брата все судебные тяжбы закончились. К тому же комната, которую он снова увидел, уже не была той, где он страдал в добровольном заточении, исчезла и вся тусклая обстановка, в которой протекало его детство, полное страданий. Теперь и весь городок, и эта комната, и замок, и парк превратились в веселый барочный Трианон, стали колыбелью его любви, в разлуке лишь усилившейся. Он читал, сидя на прежнем месте, за своим столом, рядом со своими старыми книгами, около высокой железной лампы. Доротея принесла ему почту. Увидев любимый почерк, он распечатал конверт и прочитал:

Мой милый Франц!

(а не «Господин граф», как было условлено, то есть заявлено мной, я бы сказала), вы были добры, я была добра, ты меня полюбил, я тебя полюбила, ты был болен, я тебя исцелила. Это всё, на что способна Лорелея. Прости и прощай.

– Что с вами, хозяин? – вскричала Доротея.

– О Доротея, она встретила трувера, она полюбила его, исцелила, покинула.

На мгновение он закрыл глаза, потом направился к шкафу.

– Ты его вновь заполнишь, как было раньше, ты будешь рассказывать мне сказки, как рассказывала раньше. Я снова грустен. Закрой ставни; зажги лампы, налей мне вина, дай водки и уложи в кровать. Я сломлен.

Старушка Доротея закрыла ставни, зажгла лампу, поставила на стол алкоголь и табак, потом перекрестилась и на цыпочках удалилась.

Послесловие

Люди ошибаются, обнаруживая поэта лишь в сборнике его стихов. Поэт проявляется во всём, в романе с той же силой, что и в художественной критике. Полное собрание сочинений человека образует неделимое единство всего: в голове автора всё это – средства-близнецы выражения идеи, и они остаются неразрывно связанными одно с другим.

На самой известной фотографии Гюстава Кана (1859–1936), кочующей из одного издания в другое, на нас смотрит уставший и уже немолодой человек, опирающийся на спинку стула. Родившийся в середине века, Кан участвовал в культурной жизни Парижа уходящего девятнадцатого столетия, стал свидетелем нового века, не только принесшего очередные социальные и политические потрясения, но и открывшего миру новые грани искусства.

В историю французской литературы Кан вошел в первую очередь как представитель символизма – поэт, страстный апологет верлибра, хроникер символистского движения, редактор ведущих символистских изданий и художественный критик. Однако творческое наследие его многограннее и богаче, о чем в частности свидетельствует и настоящее издание – первая публикация на русском языке романа «Солнечный цирк», вышедшего во Франции в 1899 году.

Гюстав Кан родился 21 декабря 1859 года в Меце в семье негоциантов. О его раннем детстве практически не сохранилось свидетельств. Известно, что после начала франко-прусской войны семья оставила Лотарингию и перебралась в Париж, где будущий писатель уже в школе поражал педагогов и учеников разносторонними интересами. После получения степени бакалавра он закончил школу восточных языков, а затем поступил в Национальную школу хартий, высшее учебное заведение при Министерстве высшего образования и научных исследований, специализирующееся на исторических дисциплинах. Молодой человек начал учиться на картографа, но не закончил, увлекшись бурной литературной жизнью: после франко-прусской войны (1870–1871) в Париже, особенно в Латинском квартале, появлялись литературные клубы, быстро вошедшие в повседневную жизнь столицы как ее неотъемлемая часть, и Гюстав Кан стал завсегдатаем Клуба гидропатов (там не потребляли воды, предпочитая им алкогольные напитки), собиравшего в непринужденной обстановке поэтов, писателей и художников.