Гюнтер Продель – Плата за молчание (страница 40)

- Нужен мне ваш Перонн! - взорвался старик. - Я хочу, чтобы мне вынесли приговор в Пон-л'Эвеке, черт возьми!

Префекту вся кровь ударила в голову. Опять этот проклятый Пон-л'Эвек!

- Я тебе десять раз объяснял, что тебя будут судить там, где ты совершил преступление. Так сказано в законе. Французское правосудие - это тебе не бродячий цирк,

который выступает, где ему вздумается!

- Закон я и сам знаю, - злобно ответил старик, - можешь меня не учить. В законе сказано также, что если человек совершил несколько преступлений, его судят там, где произошло самое тяжкое из них. А я совершил самые тяжкие преступления в Пон-л'Эвеке.

Перегнувшись через стол, Бродекен схватил старика за плечи и притянул к себе.

- Значит, у тебя и другие грехи на совести, негодяй? - зарычал он. - Так я и думал. Ну, признавайся, что ты там еще украл? Говори, только живо!

- Я убийца, даже вдвойне убийца. В Пон-л'Эвеке я убил двух человек, так-то!

Розуа вырвался из рук Бродекена и посмотрел на него с таким гордым видом, словно сделал признание о награждении орденом Почетного легиона. На миг префект онемел, но затем до него дошло, что бродяга во что бы то ни стало хочет вернуться в Пон-л'Эвек. И наверное, у него должны были быть достаточно серьезные мотивы, если он даже решился выдумать это двойное убийство. Впрочем, каковы бы ни были эти мотивы, Бродекен успеет в них разобраться и так или иначе, но планы старика сорвет. Бродяга будет сидеть в монтежурском коровнике, пока не позеленеет.

До окончания рождественских каникул заседаний у пероннского судьи не предвиделось, и, значит, префект мог держать материалы расследования у себя еще четыре недели. Откинувшись на спинку кресла, он полистал тоненькую папку и неторопливо заговорил:

- Итак, ты совершил двойное убийство? Гм! Ну, тогда расскажи мне, кого, почему и при каких обстоятельствах ты убил. Если ты убийца, ты должен все это знать.

Розуа как будто только и ждал этого вопроса. С готовностью, словно затверженный урок, он начал:

- 27 апреля прошлого года я убил супругов Пеллегри. Они держали трактир на Рю де ля Фарм в Пон-л'Эвеке. Я их терпеть не мог. Они очень скверно относились к тем, кто сидел в тюрьме. Только когда в трактире никого не было, мы могли получить рюмочку кальвадоса. Ужасные люди!

- И что же с ними сталось, с этими Пеллегринами? - уже с интересом спросил префект.

- 27 апреля, где-то около полудня, меня выпустили из тюрьмы. Я пообедал в «Отель де Пари», потом подошли несколько друзей, и мы отпраздновали мое освобождение. В десять часов вечера, когда всем пора было расходиться, я, не зная куда податься, хотел уже вернуться в тюрьму, чтобы переночевать там, но заметил свет в трактире Пеллегринов. Густав домывал последние рюмки, а Луиза, его старуха, как раз собралась закрывать ставни. Значит, подумал я, все уже разошлись и, если хорошенько попросить Густава да еще угостить его, можно получить глоток кальвадоса. Густав, знаете ли, был не такой уж вредный и никогда не отказывался от угощения. Но вот Луиза, та была настоящая ведьма. Она, собственно, и виновата во всем.

- Хорошо, хорошо, - перебил префект, нетерпеливо ерзая в кресле, - но давай ближе к делу!

- Сейчас будет и дело, - успокоил старик и бесцеремонно взял сигарету из лежавшей на столе пачки. - Я не ошибся в своих расчетах: Густав сразу согласился налить мне вина. Но Луиза заорала: «Ни капли не получит этот арестант! Ты что, хочешь растерять всех при

личных клиентов?» И принялась по-всякому честить меня: и разбойником с большой дороги, и каторжником, да всего и не передать. Она была самой зубастой злопыхательницей во всем Пон-л'Эвеке.

- Ладно, ладно, верю. Но что же было дальше?

- Всего я уже хорошо не помню. Знаю, что Луиза пыталась меня вытолкать, но я уцепился за печку. Тутмне под руку попалась лопата для угля, и, когда Луиза закатила мне оплеуху, я ударил ее лопатой. Густав бросился ей на помощь, и это привело меня в такую ярость, что я ударил и его. Я вовсе не хотел убивать их, но… оба они мертвы. Что мне делать? Сначала я запихнул трупы за прилавок, потом запер наружную дверь. В это время какой-то человек прошел мимо трактира. Я не знал, видел ли он меня, но в любом случае мне надо было бежать. Единственное, что я успел прихватить, это пару бутылок кальвадоса и деньги из кассы. Там не было и десяти тысяч франков. Жалкий улов! Я хотел сразу отправиться на вокзал, чтобы попасть к одиннадцатичасовому поезду на Кан. Но потом подумал, что, если убийство скоро обнаружат, преступника станут искать прежде всего на

железной дороге. Поэтому я, как мог, уничтожил следы, отнес трупы в автофургон Пеллегринов, стоявший у них во дворе, потом отвез их на этом фургоне в березовый лесок и закопал у опушки. Позднее в газете я прочел, что полицейская собака нашла их там. Я не мог вырыть глубокую яму, так как у меня было мало времени: первый поезд на Кан уходил около пяти утра, а я непременно хотел попасть на него.

Префекту стало как-то не по себе. Маловероятно, чтобы старик выдумал все это, но зачем он вдруг признался в преступлении, в котором его до сих пор, совершенно очевидно, никто не подозревал? Бродекен был в нерешительности. Чтобы выиграть время и хоть немного собраться с мыслями, он закурил, продолжая неотступно наблюдать за бродягой. Тот сидел с невозмутимым видом, и его хитрые глаза как будто спрашивали: ну что, теперь у тебя, похоже, язык отнялся?

Откашлявшись, префект с угрозой произнес:

- Розуа, твое признание кажется мне несколько странным. Предупреждаю тебя: если врешь, тебе будет плохо. Тогда к ограблению прибавится умышленная дезинформация полицейских властей, и это будет стоить тебе лишнего года. А о том, чтобы ты провел его здесь, в коровнике Монтежура, я уж позабочусь!

Старик лишь пренебрежительно усмехнулся:

- Если сомневаетесь, можете проверить. Запросите Пон-л'Эвек. Я могу сообщить вам еще сотню подробностей.

Бродекен ухватился за это предложение. Он потребовал рассказать ему всю историю во второй, третий и четвертый раз. Но старик так и не запутался в противоречиях. Более того, он сделал наброски места преступления и опушки, где закопал трупы, причем так наглядно и убедительно, что у монтежурского префекта не осталось больше сомнений в правдивости рассказа бродяги. У него мороз пробежал по коже. Дела об убийствах до сих пор были ему знакомы только по детективным романам да ежемесячным посещениям кино в Перонне. Во всей провинции с самого окончания войны не случалось ни одного убийства. А теперь перед ним сидел казавшийся с виду вполне безобидным хладнокровный убийца двух человек.

Четыре часа протоколировал префект страшные подробности злодеяния. Затем он снова запер Розуа в бывший коровник и помчался на своем мотоцикле в Перонн, чтобы передать все материалы в прокуратуру. Больше он не горел желанием всю зиму держать Пьера-Батиста Розуа в монтежурской тюрьме.

Через две недели Бродекена вызвали в Перонн. Обер-прокурор, начальник полиции и даже сам мэр жали ему руку, хвалили за криминалистические способности и обещали в ближайшее время повысить по службе. Как объяснил прокурор, Пьер-Батист Розуа действительно тот самый убийца Пеллегринов, который полтора года тщетно разыскивается по всей Франции. Его показания и сделанные им наброски до мельчайших деталей соответствуют объективным материалам дела, а никто, кроме убийцы, не мог всего этого знать! Итак, Клаудиус Бродекен постоял за честь французской деревенской полиции, так часто высмеиваемой в книгах и кинофильмах. Теперь, заверил господин мэр, похлопав префекта по плечу, вся страна увидит, какого величайшего уважения заслуживают в действительности деревенские полицейские.

Когда прибыла наконец специальная автомашина, чтобы перевезти двукратного убийцу из монтежурского коровника в Пон-л'Эвек, Бродекен с чувством пожал старику руку и потихоньку сунул ему в карман пачку сигарет. В конце концов своей неожиданной славой и предстоящим повышением по службе он был обязан именно Розуа и хотел извиниться перед ним за свои прежние сомнения в правдивости сделанного им признания.

А Пьер-Батист Розуа, весело посвистывая, покатил в полицейском автомобиле на север, в Нормандию, довольный тем, что достиг своей цели и проведет зиму в родной тюрьме в Пон-л'Эвеке.

Покачивая головой, наблюдал Бродекен из своего окна за машиной, пока та не скрылась в облаке пыли. Что отпетый преступник, за которым полиция тщетно охотилась полтора года, добровольно сделал признание, которого у него никто не требовал и которому никто вначале не хотел даже верить, - нет, в голове простого деревенского полицейского это не укладывалось.

Хотя в Монтежуре история Розуа скоро стала известна каждому младенцу, до больших городов она не докатилась. Правда, газеты департамента поместили фотографию префекта, а утренняя пероннская газета даже опубликовала взятое у него интервью, однако центральная пресса никак не прореагировала на случившееся. Зато в Монтежуре тема эта долго оставалась злободневной и все спрашивали Бродекена: «Ну как там, Клаудиус? Был уже процесс? Нашлись у старика смягчающие обстоятельства, или его ждет гильотина?»

Итак, община требовала у префекта информации, и он день за днем просматривал половину выходящих во Франции газет, но в них ничего не сообщали о деле Розуа.