Гюнтер Грасс – Кошки-мышки (страница 42)

От резкого звука подпрыгиваю на месте, а Тимур — с дивана. В одно мгновение он принимает вертикальное положение, скинув с себя плед. Несколько секунд мы молча смотрим друг на друга. И все мои намерения просто рассыпаются вдребезги лишь оттого, что встречаюсь со взглядом болезненно красных глаз. Горин выглядит плохо. Очень плохо.

— Привет, — произносит осипшим голосом.

— Привет, — выдыхаю я.

Тимур ёжится. В одной футболке ему явно холодно.

— Я… Просто перебрал немного вчера. Всё уберу, — натянуто оправдывается он.

Нетрудно было догадаться, что кое-кто здесь злоупотреблял алкоголем. Мне бы начать закипать, а ещё лучше закатить такой скандал, чтобы вся округа слышала. И взашей выдворить отсюда Горина. Прям пинками под зад, но вместо этого смотрю на сидящего на диване Тимура, который как-то слишком яростно принимается тереть свой лоб и переносицу, и всё, что ощущаю, — это прилив слабости, разливающийся по телу.

Что-то мне уже ничего не хочется: ни ругаться, ни кричать… Вся моя решительность перегорела. Я просто снимаю с плеч рюкзак, кидаю его на подоконник и направляюсь к перевернутому стулу.

— Спасибо, но не надо, — вздохнув, поднимаю его.

— Я уберу, — хрипит Тимур.

— Всё, что мог, ты уже сделал. — Ставлю второй стул на ножки, а с его сиденья летят на пол несколько пятитысячных купюр.

— Я сказал — уберу.

— Я сама, — снова вздыхаю, когда наклоняюсь поднять пустую пивную бутылку.

Но, выпрямившись, сталкиваюсь с Тимуром. Он как гора вырастает передо мной. Шумно дышит мне прямо в лоб, да так, что широкие ноздри заметно раздуваются. А в красных и всё ещё мутных глазах Тимура вижу то, отчего душа леденеет. Я вижу в их глубине безмерную вину.

— Ань… — бурчит Горин, хватаясь за бутылку, которую я держу в руке.

Инстинктивно мои пальцы лишь крепче обхватывают её. Лицо Тимура напрягается, и, непонимающие моргнув несколько раз, он сильнее дергает бутылку к себе. В этот раз она легко выскальзывает из моей руки и летит прямо на пол. Звонко разбивается между мной и Тимуром.

— Чёрт, — болезненно морщится он, хватаясь за виски.

— Боже, Горин, — зажмурившись, шиплю я. А ещё чувствую, как звон разбитого стекла резонирует у меня где-то глубоко под ложечкой. — Да ты можешь просто отвалить, а?

Слышу, что Тимур резко выдыхает. Ощущаю какую-то возню рядом. Шорохи… А потом и его бесцветный голос:

— Да, я помню наш вчерашний разговор и просьбу твою помню. Так что… Я понял.

От его слов я лишь сильнее зажмуриваю веки до цветных кругов перед глазами. И только потом открываю их. Тимур, успев надеть на себя худи, уже стоит возле двери веранды. Тянется к её ручке, чуть сгорбив широкие плечи… Да, утром я хотела, чтобы он ушёл. Было желание гнать его поганой метлой отсюда. Но сейчас отчетливо понимаю: всё должно быть как-то не так…

Я не успеваю подумать. Слова слетают с языка в одну секунду.

— Тимур, стой!

Горин застывает у двери, а я уже тараторю ему в спину на одном выдохе, прежде чем он решит повернуться:

— Тебе хотя бы есть куда ехать? Ты уже с кем-то договорился? Или снял номер в гостинице? И как же деньги…

Тимур стоит на выходе, держась пальцами за ручку двери. Молчит несколько недолгих мгновений. Потом всё же оборачивается. Наши взгляды встречаются, а у меня в груди так болезненно дёргается сердце. Он смотрит на меня слишком устало и опустошённо.

— Ань, а какая разница? — Сунув руки в карманы худи, Тимур подпирает спиной входную дверь.

— Не надо делать из меня бесчувственную мегеру, — хмурюсь и качаю головой. — Вчера просто не выдержала и вспылила.

Уголки губ Тимура неожиданно дёргаются вверх, изображая какое-то подобие улыбки.

— Ты была права, Ань. Мне некуда идти. Я даже этими чёртовыми деньгами нормально распорядиться не могу, — он разводит руками и с хлопком роняет их вдоль себя. — Если буду тратить их на гостиницы, то никогда не свалю из этого города. Я знаю, что не имею права тебя об этом просить, но если ты дашь мне дня два-три, чтобы я придумал, что мне делать дальше… — Тимур поднимает голову, подпирая затылком дверь. Смотрит куда-то вверх. И я вижу, как его кадык нервно дёргается вниз. — Ань, ты можешь сейчас не выгонять меня? Пожалуйста…

Просьба Тимура как бетонная плита. Она ложится на мои плечи, вызывая непреодолимое желание сесть. Что я и делаю. Один крошечный шажок вправо, и осторожно размещаюсь на краю стула.

Я понимаю — мне мало этого «пожалуйста». Я хочу… Нет. Мне нужно залезть в самое пекло мыслей того, кто сейчас навалился спиной на дверь и немигающим взглядом таранит потолок.

— Тимур, что вообще с тобой происходит? — тихо шепчу я.

— Я прошу у тебя время, чтобы найти другое жильё, — сдавленно произносит он, продолжая смотреть вверх.

— Я не об этом. Что. С тобой. Происходит, — не повышаю голос, но делю слова между собой чёткими паузами.

Кадык на шее Тимура опять дёргается. Но ответа на мой вопрос нет.

— Ты поругался с отцом?

— Я мечтаю, чтобы он сдох, — вдруг с жаром выплёвывает Тимур, направляя взгляд с потолка на меня. И он горит ненавистью.

Эти слова разрезают воздух. Они сказаны с такой жесткостью, что я теряюсь.

— Тим…

— Не смотри на меня так, — цедит он, а на лице уже заметны желваки от напряжения. — Убери сейчас из своего взгляда этот ужас. И осуждать не смей. Ты и понятия не имеешь, какая у меня семья и кто мои прекрасные мама и папа. Ты ничего не знаешь.

Я смотрю во все глаза на Тимура. Бесстрашно цепляюсь взглядом за его взгляд, источающий лишь одну ненависть.

— Так расскажи, — твёрдо прошу я.

— Что рассказать? — сверкнув глазами, шипит Тимур. — Как мой отец не постыдился перетрахать все дырки вокруг себя? Или то, что он и не скрывал свои поездки в баню к проституткам? Или рассказать, как мне было восемь и мы с матерью вернулись с какого-то курорта домой на день раньше, а нас там встретил мой папочка? Только не один. В его кабинете он и его кореш трахали одну бабу на двоих. А знаешь, что после всего этого сделала моя мать? Она любила моего отца. Понимаешь? Любила. Не меня. Его. А потом стала любить ещё и алкоголь. И после очередной измены моего папашки залезла в петлю. Здорово, правда? — Горин растягивает губы в омерзительной ухмылке.

Я каменею. С каждым произнёсенным словом Тимура моя душа тяжелеет на тонны. Я даже не успеваю понять, в какой момент бездонная ненависть в его красных, влажных глазах становится чёрной болью. Такой же неподвижной, как и сам Тимур, замерший у двери. И он продолжает говорить, хоть об этом я его больше не прошу…

— Мне было одиннадцать, — голос Тимура резко садится. — И она сделала это, когда я был дома. Учил уроки в своей комнате. Ей было плевать на то, что я могу это увидеть. Ей всегда было на меня плевать. Она напилась, решила, что жить без любви мужа не может, и просто повесилась. А после её смерти он не перестал ездить по шлюхам и приводить этих шлюх домой. Ну так что, Аня? — Я вздрагиваю от своего имени, как если бы меня стегнули кнутом. Не дыша и не шевелясь, глазею на Тимура, который с вызовом бросает мне в лицо: — Ты, может, добавишь что-то не мерзкое о моей семье?

А мне как будто душу наизнанку вывернули. Словно окунули в кипу чужого грязного белья. Я не ожидала такой правды от Тимура. Шокирующей, страшной, отвратительной… Если мне так тошно, то каково же ему?

— Я не знала, что всё... — с трудом проглатываю ставший поперек горла сухой ком, — так… — добавляю уже едва слышно.

Тимур закрывает глаза. Чуть склонив голову, обхватывает её ладонями. Сдавливает и надсадно выдыхает:

— Поэтому я прошу у тебя пару дней, чтобы… м-м-м, — не договорив, стонет, громко втягивая через стиснутые зубы воздух, а заодно ещё и матерится.

Я сама морщусь от боли, будто бы она моя, а не Тимура.

— Опять болит?

Он отталкивается от двери и, сгорбившись, не отрывая ладоней от головы, нетвёрдой походкой оказывается возле дивана. Тимур садится на него и, скрючившись, утыкается лбом себе в колени.

— Это всё грёбаное похмелье от дешёвого пива, — чуть ли не скулит Тимур.

Сдерживаю в себе замечание, что пиво-то здесь и ни при чём, мои слова сейчас точно не принесут никакого облегчения.

— Дать обезболивающее? — предлагаю я осторожно.

— Закончились. Да и что бы я сейчас ни принял, всё полезет обратно. Мля-я-ять, — рычит Тимур себе в колени. — А может, тебе и не придётся терпеть меня ещё два дня. Я просто сдохну здесь от боли. Разрешаю предать мой труп Таганрогскому заливу. Боже…

От того, как напрягаются его пальцы, которые буквально дерут голову, у меня ёкает в животе. Тимур сидит на краю дивана, сложившись пополам, прижимается головой к коленям и покачивается из стороны в сторону. Это жуткое зрелище.

Я не могу просто сидеть и смотреть на это. И врача он вызвать не даст. Так что мне остаётся делать?

Я поднимаюсь со стула и нерешительно перемещааюсь на диван. Сажусь рядом с Тимуром. Выжидаю несколько мгновений, набираясь смелости в своём решении, а потом тихонько, только одним пальцем прикасаюсь к плечу Тимура.

— Можно?

Тимур вздрагивает, словно получает удар. Я сразу же отдёргиваю свою дрожащую ладонь.

— Что ты хочешь? — он чуть приподнимает голову с колен.

— Помочь...

Тимур недоверчиво косится на меня прищуренными глазами, но, тяжело выдохнув, всё-таки выпрямляется. И я принимаю это как согласие.