Гвен Купер – Правила счастья кота Гомера. Трогательные приключения слепого кота и его хозяйки (страница 33)

Если бы я могла, то себя упаковала бы в эту переноску, а ему предложила бы кресло, обменяв и легкое головокружение на боль в ушах, — это была бы честная сделка. Но откуда ему было знать, за что и почему я подвергаю его такому испытанию?

— Хороший мальчик, хороший, — только и шептала я, поглаживая его страдающие ушки. — Хороший, хороший…

После того как я осушила третий коктейль, а самолет набрал высоту, мне удалось смириться с неизбежной действительностью. В конце концов, мы уже летим. Я продолжала поглаживать Гомеровы ушки, что в какой-то степени его успокаивало, а вот на выразительные взгляды, посылаемые отдельными недовольными пассажирами по поводу бесконечной кошачьей песни, просто не обращала внимания. Никто ведь не заставлял их лететь первым классом, если уж на то пошло… Однако как только я собралась с мыслями и сосредоточилась, то осознала еще одну потенциальную проблему. В свое время я училась в Атланте и хорошо представляла себе размеры тамошнего аэропорта. Оставалось лишь надеяться, что вылет нью-йоркского рейса будет где-нибудь поблизости от того сектора, куда мы прилетим. К моему ужасу, когда бортпроводница объявила информацию о стыковочных рейсах, выяснилось, что мы приземляемся в секторе «А», в то время как посадка на Нью-Йорк будет проходить в секторе «Д», а в нашем распоряжении всего лишь жалкие пятнадцать минут. Рукой подать… для хорошего стайера.

Мое кресло было ближайшим к выходу, и в ожидании Тони с Феликсом я не находила себе места.

— Ребята, ноги в руки — и бегом! — встретила их я. — На старт. Внимание. Марш!

Они всё поняли и рванули с места в карьер.

— Куда же вы?! — успела крикнуть я им вдогонку, потому что рванули мы в разных направлениях. — Сюда!

Мы пронеслись сквозь здание аэропорта, хлопая сумками, и выбежали к аэропортовским маршрутным автобусам.

— А вот и наш! Видите указатель «Д»? — обрадовался Тони, сбавляя ход.

— Время не ждет! — пресекая напрасные надежды, отрезала я. — Вперед!

Мы вновь припустили по дистанции, словно за нами гнались все черти ада, минуя, как нам представлялось, полусонных прохожих и праздных уборщиков и натыкаясь на случайных зевак, что вовремя не успели отпрянуть с дороги. «Извините, извините», — то и дело сипели мы, сбивая дыхание.

Скарлетт и Вашти остекленелым взглядом смиренно взирали на проносящиеся мимо виды, полуприкрыв глаза. Гомер, не привыкший к тому, чтобы его трясли почем зря, да еще и с такой силой, горестно подвывал на каждом шагу. «Кто составляет расписание этих стыковок?» — с шумом втягивая в себя воздух, кстати или некстати поинтересовался Феликс.

— Какой-то садист… в администрации аэропорта, — предположила я через плечо.

Мы добежали до нашего сектора, когда ворота уже закрывались.

— Стойте! Мы здесь! — объявила я о нашем прибытии регистраторше за стойкой и тут же сложилась пополам, чтобы перевести дух и растереть сведенную судорогой ногу. Из этого низкопоклонного положения я протянула ей наши билеты и кошачьи справки. Пот лил с меня ручьем, попадая в глаза, и, смахивая потоки с лица, чтобы хоть что-то увидеть, я со всей неизбежностью оросила им все наши бумаги.

— Для регистрации на рейс надлежит являться хотя бы за пятнадцать минут до вылета, вам следовало бы это знать, — с холодной учтивостью сообщила мне регистратор. И вдруг я поняла: уже за то, что я не поддалась искушению хлопнуть ее по лбу чем попало, мне должно быть уготовано место в раю.

На сей раз мне выпало сидеть рядом с пожилой женщиной, которая тоже путешествовала не одна, а с котом.

— Полагаю, нас посадили рядом неслучайно, — приветливо улыбнулась она, пока я, все еще пытаясь отдышаться, запихивала переноску с Гомером под кресло впереди себя. — Вы даже представить себе не можете, какие сложности были с билетом на этот рейс. Пришлось вот доплачивать за первый класс. Невероятно, но все «кошачьи» места на этот самолет были уже забронированы, вы можете в это поверить?

Я пробормотала нечто нечленораздельное.

— Ах да! Это Отис, — представила она вальяжного рыжего табби, что, невзирая на все посадочные треволнения, уже мирно прикорнул в переноске у ее ног. — Он у нас знатный летун. Два раза в год мы обязательно с ним летаем повидаться с внуками.

— А это Гомер, — представила я Гомера, который как раз предпринимал очередную попытку силой вырваться из заточения. На звуки своего имени он отозвался таким трубным гласом, что заглушил призыв пристегнуть ремни. — Он у нас пока не летал.

— Бедняжечка, — пожалела его моя спутница, нагибаясь пониже, чтобы разглядеть его сквозь сетку, — не плачь, Гомер, все кончится быстрее, чем ты думаешь.

Так мы болтали с ней, а самолет тем временем набирал высоту. Отчего-то я прониклась к ней доверием и рассказала всю историю Гомера: и какой он храбрый, и что ему вовсе не свойственно по любому поводу поднимать бучу. «Так что вы уж извините нас за весь этот шум и гам», — развела я руками. Она рассмеялась: «Погодите, вот когда будете лететь с грудным ребенком, тогда узнаете, что это такое». Внезапно, со всей тяжелой очевидностью правды, давно известной, но до конца осознанной лишь сейчас, меня настигло ясное понимание происходящего. Для меня это не просто перелет из одного места в другое, это перелет из прошлого в будущее — столь туманное и неопределенное, что ничего в нем было не разглядеть. Тридцать лет я прожила в одном городе, где все мне было знакомо, — и на тебе: подумала, подумала, за какой-то месяц все решила, быстренько собралась и вот лечу туда, где ни я никого не знаю, ни меня никто не знает. Отчего-то я представила себя в будущем: прошел, наверное, не один десяток лет, я так же лечу в самолете с котом, но уже не Гомером, навестить собственных внуков и похлопываю по руке нервную молодую женщину, что сидит рядом со мной, и говорю ей: «Дорогая, это все ничего. Вы даже не представляете, сколько всего вас ждет впереди…»

Мои грезы безжалостно оборвал своим воплем Гомер, вслед за чем послышалось грозное предупреждение. Оно исходило от весьма раздраженного пассажира, сидевшего позади нас: «Вы хоть когда-нибудь заткнете ему рот?!»

— Помилосердствуйте, сэр, — тут же обернулась к нему моя спутница, — бедный котенок летит первый раз в жизни! А вот чем вы объясните свою бестактность?

Я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы, и в порыве благодарности схватила ее за руку: «Спасибо вам!» Она успокаивающе, как мама, ответила на мое рукопожатие.

— Некоторые люди ведут себя так, будто кошки нарочно им досаждают, а обычное участие — не про них.

Мгновение, когда в иллюминаторе я увидела статую Свободы и башни Всемирного торгового центра, было одним из самых счастливых в моей жизни. Даже печальная весть (после сорока минут ожидания багажной карусели) о том, что наш багаж не успел вслед за нами добежать до стыковочного рейса и потому ожидается лишь на следующий день, не смогла умалить моей радости.

Зато физически я чувствовала себя разбитой, как та боксерская груша, — в отличие от Тони и Феликса, свеженьких как огурчики. Они сообщили мне, что Скарлетт и Вашти вели себя вполне прилично, и я горячо поблагодарила их за дружеское участие в переброске моих питомцев через всю страну, вслед за чем они попрыгали в такси и помчались навещать кто родственников, кто знакомых, раз уж выдался такой случай — попасть в Нью-Йорк.

Я погрузила всех своих кошек в третье такси и дала таксисту адрес нашего нового проживания. В свой предыдущий приезд две недели тому назад, когда подписывала договор аренды, я предусмотрительно закупила новый кошачий туалет, запаслась кошачьей едой и мисками — и все это оставила на привратника. Тогда же я заказала новую кровать и постельное белье, а мой приятель Ричард, живший в том же доме и, собственно, способствовавший тому, чтобы я сняла в нем квартиру, взялся проследить за доставкой. Остальная мебель должна была прибыть через несколько дней.

Привратник выдал мне ключи, снабдил тележкой, помог погрузить в нее кошек со всем нашим скарбом и занес все в квартиру на тридцать первом этаже. Едва дверь за ним закрылась, я стала вызволять питомцев из заточения. Скарлетт и Вашти, все еще в состоянии грогги[22] после транквилизатора, потоптались, походили кругами и наконец улеглись прямо на полу у батареи. Гомер выглядел несколько ошарашенным, но, судя по всему, довольным и благодарным за то, что его выпустили и он наконец стоит на твердой поверхности. До этого, когда мы переезжали, он пружинкой вылетал из переноски, чтобы исследовать новое место. Но на сей раз вышел с опаской. Что-то было не так, и непохоже, что причина крылась в долгом сидении в переноске и всех ужасах воздушного путешествия.

Поставив мисочку с едой и туалет, я поднесла Гомера поближе, чтобы он понял, где их искать, а сама швырнула одеяла и простыни на кровать и навзничь упала на них лицом вниз. «Мы всё сумели, — подумала я. — Мы в Нью-Йорке». Краешком глаза я проследила за Гомером: мелкими шажками он продолжал мерить комнату; воздух был сухой и холодный, и его шерстка потрескивала статическим электричеством. Из сумки я извлекла любимого Гомерова червячка — я не поленилась скатать его и взять с собой в ручную кладь, мне не хотелось, чтобы он затерялся в контейнере среди прочих вещей; я считала, что Гомеру будет лучше, если рядом с ним окажется что-то родное и знакомое, чтобы он сразу опознал его на новом месте.