Густав Майринк – Том 3. Ангел Западного окна (страница 73)
— Когда... где... смогу я его... обрести вновь?..
— По ту сторону, если будешь искать. По ту сторону, если ты его там не забудешь!
— Так помоги же, друг, чтобы я... не... за...был!..
Я не хочу, не хочу умирать вместе с Джоном Ди, кричит что-то во мне, и в следующее мгновение я резко вскакиваю — передо мной привычная обстановка моего кабинета; я снова тот, кто я есть и кто я был, когда нырнул в угольное зеркало, а вынырнул в изумрудном зеркальце Исаис... Значит, они связаны какой-то потусторонней протокой, воды которой текут вспять... Конечно, ведь мобиль княгини, который завез меня в
колодец святого Патрика, двигался задним ходом... Но я хочу знать все, что случилось с моим
Снова всплываю в полуразрушенной лаборатории Мортлейка, только уже не Джоном Ди, а невидимым свидетелем.
Вижу моего покойного предка, вернее — куколку, личинку, которую за восемьдесят четыре года до ее рождения назвали Джоном Ди, баронетом Глэдхиллом; тело прямо и неподвижно, не сводя потухшего взора с востока, сидит в своем кресле, рядом с холодным очагом, словно собралось так сидеть и ждать до скончания века.
И снова пурпур зари встает над почерневшими, поросшими травой и мхом развалинами этого некогда величественного замка; первые лучи позолотили лицо покойного, которое совсем не кажется мертвым, а утренний ветерок так беззаботно играет серебряной прядью устало откинутой на спинку кресла головы...
Не могу избавиться от ощущения, что под морщинистыми веками продолжает жить затаенная надежда, что убеленный сединами патриарх к чему-то прислушивается, словно ожидая какого-то сигнала, а время от времени его грудь как будто вздымается и тяжкий вздох вырывается из нее.
Но что это: внезапно в убогом приюте возникают четверо... Выходят из стены одновременно. Однако какое-то безотчетное чувство говорит мне, что явились они с четырех концов света. Высокие, рост явно превышает человеческий; во всем их облике присутствует что-то неуловимо инородное. Впрочем, возможно, это впечатление вызвано необычным одеянием: иссиня-черные плащи с широкими пелеринами, закрывающими шею и плечи. На головах — глухие, с прорезями
С ними странной формы саркофаг — крестообразный! Матово отсвечивает неизвестный металл, из которого он изготовлен. Олово или свинец?..
Они осторожно поднимают тело из кресла и кладут на пол, раскинув мертвые руки крестом. В головах стоит Гарднер.
На нем белый плащ. Золотая роза сияет на груди. Медленно склоняется он над мертвым и вкладывает сверкнувший на солнце кинжал из наконечника копья Хоэла Дата в простертую руку Джона Ди. Не померещилось ли мне — желтые пальцы усопшего дрогнули и сжались на рукоятке.
Тут как из-под земли — почему, собственно, «как», если так оно и есть! — появляется гигантская фигура Бартлета Грина;
даже буйная рыжая борода не может скрыть его широкой, до ушей, ухмылки.
Удовлетворенно осклабясь, призрачный главарь ревенхедов оглядывает тело своего бывшего сокамерника.
Оценивающий взгляд мясника, прикидывающего, как половчей разделать лежащую перед ним тушу и на сколько она потянет.
Всякий раз, когда «белый глаз» Бартлета упирается в изголовье, он начинает моргать, словно натыкается там на что-то неприятно режущее. Белоснежного адепта он явно не видит. Беззвучно, словно говорит во сне, обращается Бартлет Грин к мертвому Джону Ди:
— Ну что, дождался наконец, приятель? Исполнились твои дурацкие надежды и душонку твою все же вытряхнули из этого смердящего кадавра? Теперь-то ты готов отправиться на поиски... Гренланда? Тогда вперед!
Но мертвец недвижим. Бартлет Грин грубо пинает своим серебряным башмаком — слоистая короста зловещей экземы стала еще плотней — простертые ноги Джона Ди, и по его лицу проскальзывает недоуменная тень.
— Ну что ты там прячешься по углам своей гнилой развалюхи! Падаль — она и есть падаль! Вылазь, баронет! Петушок давно пропел... Отзовись! Где ты? Ау!..
— Я здесь! — отвечает голос Гарднера.
Бартлет Грин вздрагивает. Резко выпрямляется во весь свой гигантский рост, поразительно напоминая бульдога, который, заслышав подозрительный звук, зло и недоверчиво поводит маленькими глазками; глухое ворчанье, которое издает при этом Рыжий, еще больше усиливает сходство.
— Кто это там голос подает?
— Я, — доносится в ответ.
— Что еще за «я»? Мне нужен ты, брат Ди! — недовольно бурчит Бартлет. — Гони этого незваного стража со своего порога. Я ведь знаю, что ты его не приглашал.
— Что хочешь ты от того, кого не видишь?
— От тебя мне ничего не надо, с невидимкой я не хочу иметь никаких дел! Ступай своей дорогой и дай нам идти своей!
— Хорошо. Иди же!
— Подъем! — кричит Бартлет и трясет покойника. — Во имя богини, коей мы обязаны, вставай, приятель! Поднимайся же, проклятый трус! Бессмысленно притворяться мертвым, если и так мертв. Ночь прошла, все сны уже приснились... И нам с тобой пора прогуляться... Тут, неподалеку... Ну, живей, живей!..
Бартлет Грин склоняется над телом и пробует его поднять своими мощными, как у гориллы, лапами. Это ему не удается. Скрипя зубами, он рявкнул в пустоту:
— Брысь, белая тень! Это нечистая игра!
Но Гарднер как стоял, так и стоит в изголовье Джона Ди, не шевельнув и пальцем:
— Бери его. Я не мешаю.
Подобно апокалиптическому зверю бросается Бартлет на мертвого, но поднять не может.
— Дьявол, до чего же ты тяжел, приятель! Тяжелее проклятого свинца! Постарался же ты, дружище, никогда бы не подумал, что умудришься взгромоздить на себя эдакую прорву грехов. Выходит, недооценил твою прыть... Ладно, молодец, а теперь вставай!
Но труп словно прирос к полу.
— Сколько же на тебе преступлений, Джон Ди! Это ж надо, столько добра на себя навьючить! Похоже, ты и меня перещеголял! — стонет Рыжий.
— Тяжел он от непомерного страдания своего! — как эхо доносится от изголовья.
Лицо Бартлета Грина зеленеет от ярости:
— Ты, невидимый враль, слазь, и я легко его подниму.
— Не я,— раздается в ответ, — не я, а вы сделали его таким тяжелым... И тебя это еще удивляет?
«Белый глаз» вспыхивает вдруг ядовитым злорадством:
— Ну и оставайся, трусливая каналья, пока не сгинешь здесь! Сам потом, мышкой, прибежишь на запах жаркого. Что-что, а жаркое мы готовить умеем, и ты это знаешь, мой отважный мышонок! Так что милости просим, приходи за наконечником Хоэла Дата, кинжалом, своей игрушечной мизерикордией, малютка Ди!
— Наконечник при нем! —Где?..
Похоже, только сейчас кинжал в правой руке Джона Ди открылся для глаза мясника. Как ястреб бросается он на него.
Отчетливо видно, как пальцы трупа еще сильнее стискивают рукоятку.
Звериный рык мертвой хваткой вцепившегося в свою добычу бульдога...
Белоснежный адепт слегка разворачивает грудь в направлении восходящего солнца — луч, отраженный золотым шитьем розы, падает на Бартлета Грина, и световые волны смывают его...
Снова появляются четверо в капуцинах. Они поднимают тело и бережно перекладывают в металлический крест саркофага. Адепт взмахивает рукой, подавая знак носильщикам, и направляется к восточной стене... Его фигура становится прозрачной, превращается в кристаллически четкий сгусток света; так и уходит эта призрачная траурная процессия — прямо сквозь толстую стену лаборатории, навстречу восходящему светилу...
Какой-то сад... Меж высоких кипарисов, могучих дубов и тисов видны полуразрушенные замковые бастионы. Но разве это Мортлейкский парк? Да, конечно, скорбный силуэт закопченных развалин чем-то напоминает родовое гнездо Ди, но эти цветущие клумбы, пышные заросли кустарника, пламенеющие розы... Да и башни, зубчатые стены укреплений... По сравнению с Мортлейком они, пожалуй, слишком суровы и неприступны. В проломе стены открывается простершаяся внизу зеленая долина, вьется серебряная лента какой-то реки...
Клумба в замковом саду. Здесь и выкопана могила. Матовый крест саркофага опускается в землю.
Пока иссиня-черные могильщики засыпают могилу, адепт, склонившись, производит какие-то странные манипуляции. Подобно заботливому садовнику, обходит кусты роз, что-то подрезая, подвязывая, поливая, окучивая — спокойно, неторопливо, обстоятельно, словно ради этого и явился сюда, а о печальной церемонии уж и думать забыл.
На месте могилы высится холмик с подвязанным к свеже-оструганному колышку кустиком роз. Таинственные капуцины исчезли. Гарднер, потусторонний лаборант, подходит к необычайно пышному кусту — кроваво-алые цветы пламенеют на нем с поистине королевским достоинством, — срезает сильный юный побег и искусной рукой прививает этот черенок одинокому кустику на могиле...
«Мое искусство — окулировка», — меня вдруг как прострелило. Вопрос так и вертится у меня на языке. Я уже открываю рот, и в этот миг адепт поворачивается вполоборота в мою сторону: это Теодор Гертнер, мой утонувший в Тихом океане друг-Черный кристалл выпал из моих бессильно разжавшихся пальцев. Череп раскалывался от дикой головной боли. И я вдруг понял, что сейчас в последний раз вернулся из магического путешествия, так как угольный «глазок» уже никогда больше
не пропустит меня через свое игольное ушко в потусторонние лабиринты.