Густав Майринк – Том 3. Ангел Западного окна (страница 70)
Лаборатория — единственное, что более или менее уцелело на этом мрачном пожарище, остальное — сплошные развалины. Худо-бедно я собственноручно приспособил ее под жилье, где и обитаю в обществе сов и летучих мышей.
Сам я выгляжу соответственно: спутанные седые космы, дремучая серебряная борода, белые кустики, как мох, торчат из ноздрей и ушей. Развалины... Две развалины: одна замка, другая человека... И ничего — никакой короны: ни Гренланда, ни Ангелланда, ни королевы рядом на троне, ни лучезарного карбункула над головой! Последняя радость, которая осталась мне в жизни, — это сознание того, что сын мой Артур будет расти в безопасности в горной Шотландии, у родственников моей несчастной Яны... Выполнил я приказ Ангела Западного окна, не ослушался гласа его — ни призвавшего меня, ни отвергшего...
Мне все время холодно, никак не могу согреться. Старый добрый Прайс закутал меня в принесенный с собой плед. Но я все равно замерзаю. Это холод внутренний, от него не спасет никакой плед, это — старость. Там, в глубине моего дряхлого тела, засела какая-то боль и гложет, гложет меня изнутри, упорно стараясь перекрыть жизненные каналы...
Прайс склоняется надо мной и, приложив ухо к моей спине, благодушно бубнит:
— Здоров. Дыхание чистое. Соки смешаны хорошо... Сердце железное...
Меня сотрясает нервный смех:
— Ну, если железное!..
Моей королевы уже нет. Елизавета умерла несколько лет назад! Прелестная, отважная, язвительная, чарующая, величественная, вспыльчивая, милосердная и ревнивая — она мертва... мертва... давно мертва.
Ничего она мне не оставила на прощанье, ни единой весточки, где ее искать! Сижу у очага под дощатым навесом, с которого время от времени шумно съезжает снег, и вспоминаю, вспоминаю...
На крутой лестнице слышны шаги... Это Прайс, старый Прайс, мой доктор и последний друг. Мы говорим с ним о королеве Елизавете. Всегда только о ней...
Вот какую странную историю рассказал мне после долгих колебаний Прайс.
Королева была уже при смерти. Он неотлучно находился у ложа умирающей, такова была высочайшая воля, вызвавшая у придворных известное недоумение, — обычный провинциальный врач из Виндзора, который, правда, в былые времена пользовал ее и давал немало дельных советов, и все же... Как-то ночью он остался один дежурить у ее изголовья, в лихорадке она непрерывно бредила, говорила, что уезжает в другую страну. Куда-то по ту сторону моря... Там, в горном замке, будет ждать жениха всю свою жизнь. Там, в тишине благоухающего розами парка, нарушаемой лишь плеском источников, никакое ожидание не покажется ей слишком долгим. И ни возраст, ни смерть не коснутся ее. Ведь вода в источниках живая! Один глоток — и она останется вечно юной, юной-юной, такой, какой была во времена короля Эдуарда. Там, в садах блаженства, будет она королевой, пока садовник не подаст жениху знак, чтобы он забрал ее из заколдованного замка смиренно ждущей любви...
Снова развалины. Снова один. Прайса со мной нет; не знаю, дни или недели прошли с тех пор, как он ушел.
Сижу у очага и ворошу потухающие угли. Косые солнечные лучи падают сквозь щели моего навеса. Выходит, снег уже сошел? Впрочем, какая разница...
Внезапно мысли мои обращаются к Келли. Он таки плохо кончил. Это единственное, что я о нем знаю. Да и то, может, слухи. Впрочем, какая разница...
Скрип гнилой лестницы? Медленно оборачиваюсь: из глубины, с трудом одолевая ступень за ступенью, кто-то ковыляет!.. Господи, но почему меня вдруг обожгло: Прага, дом доктора Гаека, подземная крипта?.. Ну конечно, ведь это я сам карабкался точно так же по железной лестнице, нащупывая неверной рукой ступени, после того как Яна... А наверху, у выхода из бездны, меня ожидал Келли...
А вот и он, легок на помине: голова Келли появляется в лестничном проеме, потом возникает грудь, живот, ноги... Стоит, прислонившись к дверному косяку, покачиваясь от слабости... Нет, не стоит: присмотревшись, замечаю, что он парит — низко, над самым полом... Зазор в ширину ладони... Да он и не смог бы стоять, ноги его изуродованы, многократно переломаны и в бедрах, и в икрах. Белые, острые, забрызганные кровью обломки костей, подобно большим жутким занозам, там и тут торчат из прорех измаранных глиной панталон брабантского сукна.
Та же роскошь в одежде! Лицо человека с отрезанными ушами уже тронуто тлением, изящный камзол свисает клочьями. Потухшие глаза бессмысленно таращатся на меня. Беззвучно шевелятся синие губы. Это труп. Мое сердце даже не дрогнуло, бьется спокойно и мерно. «Железное»! Невозмутимо смотрю на Келли...
И вдруг: какие-то размытые образы, силуэты, краски... настоящий вихрь... Зеленый туман, который сгущается в леса. Леса Богемии. Над кронами деревьев — крыша какой-то башни с черным флюгером в виде двуглавого орла Габсбургов... Но это же Карлов Тын! Высоко на крепостной башне, которая своим северо-западным боком касается отвесного скального массива, взломана решетка окна. А по обрывающейся в головокружительную бездну известковой стене, цепляясь за невидимые глазом неровности, подобно маленькому черному пауку скользит по тонюсенькой, едва различимой паутинке человеческая фигурка... Вскоре она свободно повисает в воздухе, так как стена, начиная с этого места, как бы втягивается внутрь: педант архитектор скрупулезно учел даже этот совершенно невероятный способ побега! Но что это: веревка, привязанная к оконному переплету, слишком коротка!.. Бедный паучок!.. Повис меж небом и землей... Прыгнуть вниз — высоко, карабкаться назад, вверх, — тоже высоко... Но карабкается,
ползет из последних сил... И вдруг — оконная рама медленно клонится наружу, извиваясь летит вниз веревка и...
Бедный гость у моего порога испускает призрачный стон, словно вновь — вновь и вновь! — должен пережить этот страшный миг своего низвержения в зеленую лесную бездну пред Карловым Тыном, неприступной крепостью непредсказуемо капризного императора.
Ревенант тщетно пытается что-то сказать. Однако у него нет языка, он истлел в земле. Умоляюще простирает ко мне руки... Я чувствую, он хочет меня предостеречь. Но перед чем?.. Кому-кому, а мне бояться уже нечего!..
Напрасны старания Келли. Веки его вздрагивают и обреченно опускаются. Мнимая жизнь привидения потухает. Медленно, нехотя тускнеет фантом.
На пепелище Мортлейка лето. Не могу сказать, какое по счету с тех пор, как я вернулся из изгнания...
Да, да, из изгнания! О, теперь я втайне смеюсь над суровой епитимьей, наложенной на меня Зеленым, ибо изгнание превратилось
День за днем просиживаю я у холодного очага и жду. Спешить мне уже некуда, ибо корабль Елизаветы навечно бросил якорь в изумрудных фьордах Гренланда и никакие неотложные государственные дела или какая-нибудь нелепая погоня за смехотворными фантомами тщеславия не отвлекут ее больше.
Шаги на лестнице! — Королевский курьер.
После церемонного поклона он недоуменно осматривается:
— Это Мортлейк-кастл?
— Да, друг мой.
— И я вижу перед собой сэра Джона Ди, баронета Глэдхилла?
— Точно так, друг мой.
Смешон этот искренний ужас на лице курьера. Наивный простак, в его понимании английский баронет — непременно нечто разодетое в шелка и бархат. Ему, бедняге, и невдомек, что не камзол делает дворянина и не лохмотья — плебс.
С судорожной поспешностью ошалелый посыльный вручает мне запечатанный пакет, еще раз кланяется с грацией деревянной куклы, у которой отсутствуют суставы, и, балансируя на шаткой лестнице, ведущей в мой «салон», исчезает.
Пакет с гербом бургграфа Розенберга: личные вещи несчастного Келли и маленький, тщательно упакованный сверточек, скрепленный печатью императора.
Крепкий черно-желтый шпагат не поддается. Ничего острого под рукой?.. Непроизвольно тянусь к бедру... Но где моя мизерикордия?.. Там, где когда-то висел мой наследственный кинжал, которым я обычно вскрывал депеши, ничего нет... Ну, кинжал ладно — его у меня выкрал призрачный суккуб Елизаветы в ту ночь ущербной луны, когда по наущению Бартлета Грина я исполнил кошмарную церемонию и он явился мне в этом самом парке, который тогда, конечно, был не таким запущенным. Боже, как давно это было!.. Потом я из какого-то непонятного упрямства сделал абсолютно точную копию наследственной реликвии и, назвав ее «мизерикордия», всегда носил с собой, используя как нож
В конце концов я развязал узлы с помощью ржавого гвоздя, который послужил мне не хуже наконечника Хоэла Дата, и вот передо мной — черный «глазок»: император Рудольф отослал его мне без каких-либо комментариев. Выходит, и он впал в немилость и изгнан...