Густав Майринк – Том 3. Ангел Западного окна (страница 57)
Рука, которую сжимали мои пальцы, была холодна как лед. Яна мертва?.. Так же как и я, следует немедленный ответ из сокровенных глубин моей души. Она, как и я, ждет — ждет какого-то страшного приказа.
«Что это за роковой приказ?» — спрашиваю я себя. Нет, не спрашиваю, ибо ответ — во мне, я его знаю, только это «знание» не может всплыть на поверхность моего сознания...
Я... улыбаюсь.
Тут уста Зеленого Ангела дрогнули, с них сходят первые слова... Но слышу ли я их?.. Понимаю ли?.. Наверное, да, ибо кровь застывает в жилах моих: жертвенный нож, которым рабби Лев недавно надсек мою плоть, проникает мне в грудь, ковыряет во внутренностях, в сердце, в костях, рассекает сухожилия, связки, вонзается в мозг...
Какой-то голос, подобно заплечных дел мастеру, громко и медленно, до умопомрачения медленно, начинает мне на ухо считать... От одного до семидесяти двух...
Века или тысячелетия пролежал я в несказанно мучительном трупном окоченении? И меня пробудили только затем, чтобы я услышал кошмарные слова Ангела? Не знаю. Знаю одно: я сжимаю ледяную женскую руку и молюсь молитвой безгласной: Господи, сделай так, чтобы Яна умерла!..
Слова Зеленого Ангела пылают во мне:
— Вы принесли мне клятву в послушании, а потому восхотел я посвятить вас наконец в последнюю тайну тайн, но допрежь того должно вам сбросить с себя все человеческое, дабы стали вы отныне как боги. Тебе, Джон Ди, верный мой раб, повелеваю я: положи жену твою Яну на брачное ложе слуге моему Эдварду Келли, дабы и он вкусил прелестей ее и насладился ею, как земной мужчина земной женщиной, ибо вы кровные братья и вместе с женой твоей Яной составляете вечное триединство в Зеленом мире! Возрадуйся, Джон Ди, и возликуй!..
И острый, как жало, жертвенный нож вновь и вновь, не давая ни малейшей передышки, безжалостно погружается в душу мою и в тело мое, и надрываюсь я в молитве безглагольной, в немом отчаянном вопле: спасти меня от жизни и сознания...
Нестерпимая боль... Я вздрогнул — и пришел в себя: сижу скрючившись в моем рабочем кресле и судорожно сжимаю затекшими пальцами угольный кристалл Джона Ди. Значит, и меня полоснул жертвенный нож! Рассек на семьдесят две части!
Боль, безумная боль пульсирует короткими ослепительными вспышками... Эти потусторонние уколы, проникая сквозь отмершие ткани пространства и времени, пронизывают меня... Инъекция боли... Игла длиною в световой год, от одной галактики до другой... Абсолютно стерильно...
Черт бы все побрал, но, может, я слишком долго — а сколько, собственно, длилось мое магическое путешествие? — сидел в неудобном положении, или это все проклятые токсичные
дымы, которыми надышался по милости Липотина? Как бы то ни было, а чувствовал я себя отвратительно, когда, покачиваясь, поднялся из-за стола... Слишком ярким было впечатление от тех странных и опасных авантюр, в которых я, уйдя в прострацию — или как еще назвать это погружение в бездонный черный кристалл, это вступление в прошлое через ночные врата
Сейчас, чтобы сориентироваться в настоящем, мне надо немного посидеть спокойно и собраться с мыслями. Исполосованное тело все еще пылает от невыносимой боли. Никаких сомнений: то, что я увидел... «во сне» — какая ерунда! — что я пережил во время магического пилигримажа, все это уже происходило со мной тогда, когда я — и телом и душой — был... Джоном Ди.
И хотя рой мыслей, порожденный этим загадочным перевоплощением, преследовал меня даже ночью, мне бы не хотелось останавливаться на нем дольше. Думаю, будет вполне достаточно, если я запишу только самое существенное на данный момент.
Мы, люди, не знаем, кто мы есть. Самих себя мы привыкли воспринимать в определенной «упаковке», той, которая ежедневно смотрит на нас из зеркала и которую нам угодно называть своим Я. О, нас нисколько не беспокоит то, что нам знакома лишь обертка пакета со стандартными надписями: отправитель — родители, адресат — могила; бандероль из неизвестности в неизвестность, снабженная различными почтовыми штемпелями — «ценная» или... ну, это уж как решит наше тщеславие.
Но что знаем мы, пакеты, о содержимом посылки? Кажется мне, оно может меняться по усмотрению того источника, из которого исходит наша флюидическая субстанция. И тогда сквозь нас просвечивают совершенно иные сущности!.. Например, княгиня Шотокалунгина?! Конечно! Она совсем не то, что я о ней думал в состоянии крайней раздражительности последних дней: совершенно понятно, что она... не призрак! Разумеется, она такая же женщина из плоти и крови, как и я, как любой из смертных, появившийся на свет там-то и там-то в таком-то и таком-то году... Но потусторонняя эманация Исаис Черной почему-то собирается в фокусе души именно этой женщины и трансформирует ее в то, чем она являлась изначально. У каждого смертного есть свой бог и свой демон: «ибо мы им живем,
и движемся, и существуем»[43], по словам апостола, от вечности до вечности...
Ну хорошо, во мне живет Джон Ди. Что это означает? Кто это — Джон Ди? И кто я? Некто, видевший Бафомета, тот, который должен стать Двуликим либо погибнуть!
Я вдруг вспоминаю о Яне... то есть о Иоганне Фромм. Странно: Яна Фромон — Иоганна Фромм... Очевидно, игра судьбы отражается даже в именах!.. И в этом нет ничего удивительного, это закон, такой же непреложный, как все законы природы: ведь наши имена вписаны в книгу жизни!
Заглянув в спальню, я обнаружил, что Яна — отныне буду называть ее только так — уже не спит. Она сидела в постели и, откинув голову на подушки, чему-то кротко улыбалась, уйдя в себя настолько, что даже не заметила моего появления.
Сердце мое гулко забилось: как она была прекрасна в эту минуту! Две мелодии, одна из моего настоящего, другая — доносившаяся из черной бездны времени, сплетались в моей душе в таком величественном контрапункте, что я застыл потрясенный, словно только теперь открылось мне поразительное сходство этой замечтавшейся Иоганны Фромм и покинутой несколько минут назад в Праге — в Праге императора Рудольфа — Яны!
Потом, присев на край кровати, я целовал ее. Мне и в голову не приходило задуматься: как это я, старый холостяк, оказался вдруг связанным неразрывными, освященными самой судьбой узами брака с Иоганной? Но и она, видимо, воспринимала мое присутствие в своей спальне как вполне естественное и отвечала на мои поцелуи со спокойной уверенностью законной супруги.
И все же не совсем так, как мне бы хотелось. Мягко, стараясь меня не обидеть, она отстранялась от моих все более настойчивых ласк. Глаза ее были по-прежнему нежны, но в них появилась странная отчужденность. Я осыпал ее вопросами, пытаясь найти путь к ее душе, осторожно пробудить скрытые источники страсти... Все напрасно...
— Яна, — вырвалось у меня, — я тоже ошеломлен нашей... нашей чудесной встречей, — и холодок пробежал у меня по спине, — но теперь-то ты можешь наконец открыться для жизни,
— Я себя вспомнила! — Губы ее слабо улыбнулись.
— Ну так забудь!
— Как скажешь, любимый. Уже... забываю...
От сознания своей беспомощности у меня перехватило дыхание: вот тонет, захлебывается душа любимого человека, а я ничем не могу помочь.
— Иоганна!.. Яна! Ведь Провидение не зря свело наши пути вновь!
Она лишь грустно качнула головой:
— Нет, любимый, наши пути не сходятся. Мой путь — это путь жертвы!
Я вздрогнул: неужели душа Яны сопровождала меня в путешествии в прошлое? — и пролепетал:
— Это обман Зеленого Ангела!
— О нет, любимый, это мудрость высокого рабби Лева...
И она с такой светлой, невыразимо кроткой печалью заглянула в мои глаза, что слезы, потоки слез хлынули у меня по щекам...
Не знаю, как долго лежал я, прижавшись к ее груди, пока выплакался и мои до предела натянутые нервы расслабились, утешенные исходящим от нее глубоким материнским покоем...
Я уже понимал ее ласковый шепот, а мягкая рука, не переставая, гладила меня по голове.
— О, как это нелегко — уничтожить себя, любимый! Корни кровоточат, и это очень болезненно. Но все это уже в прошлом. По ту сторону все иное. Хочется верить, что иное... Я ведь могу верить, любимый? Слишком сильно любила я тебя... когда-то... Впрочем, какое это имеет значение, когда?.. Любовь ничего не желает знать о времени. В ней есть что-то от вечности — и от рока, правда, любимый? Да, но ведь я тебе изменила... О Боже, я тебе тогда изменила... — Ее тело внезапно окаменело в жестокой судороге, но она с непостижимым самообладанием пересилила мучительную боль и тихо продолжала: — Наверное, это и был мой рок. Ведь все произошло помимо моей воли, любимый. Сейчас мы бы это могли сравнить с железнодорожной стрелкой. Такое, казалось бы, простое устройство, но именно его скромное неприметное присутствие на обочине мерцающих в лунном свете рельсов является причиной того, что экспресс, который проносится мимо, празднично сверкая огнями, вдруг неудержимо уводит на заросший бурьяном боковой путь, и вот он, не в силах что-либо изменить — ибо это привилегия стрелочника! — летит к тем роковым горизонтам, откуда уже нет воз вращения на родину. Пойми, любимый: моя измена тебе — это