— Никакое приворотное зелье, добровольно выпитое по прихоти суетного высокомерия, не способно влиять на законы природы, а уж тем более на нетленные скрижали Вышнего Промысла. Мудрая природа изначально позаботилась о том, чтобы враждебное телулибо умерщвляло его, либо само было умерщвлено и отторгнуто им. А вот законы духа таковы, что дадена нам свобода воли, и, следовательно, наши сны, пища ли они человеческого сознания или экскременты, всегда лишь производные нашил: тайных желаний. Итак,то, что выпито нами без ущерба для тела, рано или поздно выветрится, и то, что нам снится против воли, выделяясь из здорового организма души, только оказывает на нее благотворное действие; посему, уповая на Господа, будем надеяться, что ваше величествоподнимется после перенесенного испытания еще более сильной и свободной.
Против моей воли тирада эта получилась чересчур холодной и рассудочной; однако бледную и строгую маску, взиравшую с подушек с каким-то нездешним спокойствием и отрешенным величием, при всем желании нельзя было назвать гневной —вот это-то и потрясло меня до глубины души, а когда она заговорила, казалось, ее устами вещает сама Вечность:
— Потомок Родерика, ты сбился с пути, предначертанного тебе Провидением. Ночью ты, умудренный знанием, наблюдаешь звезды небесные над крышей твоего дома и не ведаешь, что путь к нимпроходит чрез их подобие, кое сокрыто в тебе самом; а тебе и в голову не приходит, что оттуда, сверху, тебя приветствуют боги, дабы ты мог взойти на их высоты. Ты посвятил мне чрезвычайно мудрый трактат «De stella admiranda in Cassiopeia». О Джон Ди, всю свою долгую жизнь ты восторгаешься слишком многими чудесами, вместо того чтобы самому стать чудом во Вселенной. И все же ты прав: та чудесная звезда в Кассиопее воистину двойная, онавращается вкруг самой себя, в постоянном блаженном самоудовлетворении испуская таинственное мерцание и вновь и вновь, в соответствии
с природой вечной любви, вбирал себя в собственную самость. Изучай же и дальше с прежним прилежанием двойную звезду в Кассиопее, а я} видимо, очень скоро покину это маленькое островное королевство, дабы собственными глазами узреть расколотую корону, кол ожидает меня по ту сторону...
Тут я рухнул на колени пред ложем моей повелительницы, и все остальное, что было между нами сказано, лишь самым краем коснулось моего сознания.
Болезнь королевы оказалась много серьезней, чем казалось вначале, и врачи не слишком надеялись на выздоровление. Тогда я поехал в Голландию и добрался до Германии, чтобы найти знаменитых медиков, известных мне по Лёвену и Парижу, однако никого из них не застал и в полном отчаянье день и ночь гонялся за ними на курьерских, пока во Франкурте-на-Одере меня не нагнала весть о счастливом выздоровлении моей госпожи.
И вот в третий раз вернулся я домой — странно, но все мои поездки по делам королевы оказывались почему-то бессмысленной и бесполезной тратой времени и сил — и нашел мою жену Яну разрешившейся от бремени мальчиком, любимым сыночком Артуром, которого она мне родила на пятьдесят пятом году моей жизни.
Отныне наши отношения с королевой Елизаветой свелись к редким встречам во время моих случайных наездов в Лондон; все те страхи, восторги, страдания и тайные брожения фантастических надежд, которые раньте обуревали меня, как-то сами собой утихли, и жизнь мол в эти два последних года текла так же спокойно, как ручей Ди там, снаружи, — не без грациозных изгибов в приветливые равнины, но и без авантюрных стремнин, без неистового напора будущей великой реки, несущей свои воды к далеким, роковым горизонтам.
В прошлом году королева с милостивой снисходительностью восприняла последнее напоминание о наших североамериканских планах, к которому я принудил мое перо: посвященная Елизавете Таbulа geografica Americae[26] стала итогом многолетних трудов, в ней я еще раз попытался указать на неограниченные, но почти упущенные из-за бесконечных проволочек возможности и выгоды этого грандиозного и досконально продуманного предприятия. Я сделал лишь то, что велел мне мой долг. Если королеве угодно прислушиваться к завистливому шепоту низколобого барана, а не к совету... друга, значит, Англия упустила свой звездный час, и упустила безвозвратно. Ну что ж, еще немного можно и подождать, чему-чему, а этому я за полвека научился! Уши королевы сейчас
принадлежат Барли. Уши, которые слишком доверяют советам глаз, столь благосклонных к мужской красоте. Барли никогда не нравился мне. Мало, очень мало полагаюсь я на его рассудительность, а уж на его справедливость — и того меньше.
Но есть еще и другое обстоятельство, которое позволяет мне вполне хладнокровно, без лихорадочного озноба, ожидать решения королевского совета. За годы всех этих выпавшие на мою долю испытаний в меня вселилось сомнение, вновь и вновь задаю я себе вопрос: земная ли Гренландия истинная цель моей гиперборейской конкисты? Основания сомневаться в правильности того как я истолковал пророческие слова зеркала, возникали у меня с самого начала; сатанинский Бартлет Грин тоже вызывает сильные подозрения, несмотря на его многократно испытанное сверхъестественное ясновидение! Поистине дьявольская его хитрость заключается в следующем: говорить правду и только правду, но так, что она неизбежно будет истолкована превратно... Этот мир еще не весь мир, так учил он, когда явился ко мне в камеру сразу после своей смерти. Этот мир имеет свой реверс с большим числом измерений, которое превосходит возможности наших органов чувств.
Итак, Гренландия тоже обладает своим отражением, так же как и я сам —по ту сторону. Гренланд! Не то же ли это самое, что и Grüne Land, Зеленая земля по-немецки? Быть может, мой Гренланд и Новый Свет — по ту сторону? Это заполняет мои мысли, питает предчувствия с тех пор, как я... испытал Иное. И настойчивые понукания Бартлета: здесь, на земле, и нигде больше, следует искать смысл бытия — теперь скорее активизируют подозрительность моей интуиции, чем стимулируют логические построения разума. Ибо что бы там ни говорил Бартлет Грин, а доводам рассудка и ссылкам на очевидность я научился не доверять в корне. И хоть Бартлет и лезет из кожи вон, чтобы предстать предо мной эдаким спасителем и благодетелем, но другом моим ему не бывать. В Тауэре он, быть может, и спас меня, мое тело, но для того лишь, чтобы тем вернее погубить мою бессмертную душу! А раскусил я его тогда, когда он свел меня с дьяволицей, которая, дабы заполучить меня, преоблачилась в астральную оболочку Елизаветы.
И тут из сокровенной глубины души меня как будто озарило, и вся моя жизнь вдруг предстала предо мной чужой, и увидел я ее словно в зеленом зеркале, и как мне хотелось тогда разбить вдребезги то, другое зеркало, пророчество которого когда-то дало первый толчок к кардинальному перевороту моего сознания. Я стал абсолютно другим, а тот, прежний, который был куколкой, так и
остался висеть мертвой оболочкой в ветвях: древа жизни. С этого момента я перестал быть марионеткой, руководимой из зеленого зеркала. Я свободен! Свободен для метаморфозы, полета, королевства, «королевы» и «короны»!
На этом тетрадь с записями Джона Ди, охватывающими его жизнь со времени освобождения из Тауэра и вплоть по 1581 год, кончается. Итак, пятьдесят семь... Обычная человеческая жизнь в этом возрасте, как правило, идет под уклон, обретает спокойствие и самоуглубленность зрелости.
Да, действительно, мое участие в этой необыкновенной судьбе естественным никак не назовешь, какой-то странный душевный резонанс с моим предком, отдаваясь во мне многократно усиленным эхом, подсказывает, что настоящие бури, роковые удары и титанические сражения только начинаются, что они будут крепчать, ожесточаться, свирепеть... Боже, что за ужас охватывает меня внезапно?! Я ли это пишу? Или это Джон Ди? Я что, превратился в Джона Ди? И это моя рука? Моя?! Не его?.. Но во имя всего святого, кто стоит там? Призрак? Там, там, у моего письменного стола!..
Силы мои на исходе... В эту ночь я не сомкнул глаз. Сумасшедшее открытие и последующие часы отчаянной борьбы за угасающий рассудок теперь позади... О, это просветленное спокойствие ландшафта, над которым совсем недавно пронеслась гроза, карающая и благословляющая одновременно!
Сейчас, на заре нового дня, после изматывающей ночи, я попытаюсь записать, по крайней мере, внешнюю канву вчерашних событий.
Около семи вечера я закончил переводить дневник Джона Ди с ретроспективой последних двадцати восьми лет его жизни. Фразы, которыми обрываются мои вчерашние записи, свидетельствуют, что интрига истории этой загадочной жизни поразила мое воображение гораздо глубже, чем, по всей видимости, необходимо для хладнокровного интерпретатора старых фамильных документов. Ведь что происходит, ни дать ни взять чистейшая фантастика: Джон Ди, которого я, как наследник его крови, ношу в своих клетках, восстал из мертвых. Из мертвых? Можно ли назвать мертвым того, кто все еще живет в своем потомке?..
Да, да, живет, и этим я вовсе не пытаюсь во что бы то ни стало оправдать мое чрезмерное участие в судьбе моего предка. Ладно если бы она просто захватила меня, а то ведь дошло
