Густав Майринк – Голем. Вальпургиева ночь. Ангел западного окна (страница 75)
Ян Жижка, слепой и бескожий, призрак на полусгнившем коне, незримо мчится впереди своего войска и ведет его от победы к победе!..
У Поликсены волосы зашевелились на голове при мысли, что дух Жижки мог воскреснуть и вселиться в одержимого актера.
Слова актера ураганной силой ломили заговорщиков, звучали то оглушительно и властно, то хрипло, с присвистом, как удары бича, слагаясь в отрывистые фразы и словно выбивая из мозгов собравшихся остатки здравого рассудка.
Каждый слог оглушал, подобно удару булавы.
Поликсена не могла разобрать слов (от волнения кровь шумела в ушах), но угадывала их общий смысл — по фанатическому блеску в глазах мятежников, по сжатым кулакам, по наклону голов, то и дело пригибаемых громовыми раскатами властного голоса.
Ей казалось, что пальцы прапрабабки все еще держат в тисках горло русского кучера.
«Эти образы вышли из моей души, став призраками, которые делают теперь свое дело там, внизу», — подумала Поликсена, и ее вдруг осенило, что она освободилась от них и какое-то время может быть самою собой.
Оттокар поднял глаза к потолку, словно чувствуя ее присутствие, и уперся в нее взглядом.
Как знаком был ей этот взгляд, мечтательный и отрешенный.
«Он ничего не видит и ничего не слышит, — догадалась она. — Слова одержимого обходят его стороной, исполнилось то, о чем молил голос в домике под липами: „Пресвятая Дева… Утоли его жажду, но не дай ему обагрить свои руки кровью человеческой…“»
И словно мощным распевом органных труб, ее душа наполнилась безмерной любовью к Оттокару, такой любовью, которую она прежде сочла бы невозможной, недосягаемой для смертных.
Упала завеса с глаз, и открылось будущее. Поликсена увидела преображенного Оттокара, он стоял со скипетром в руке, а на голове сверкала королевская корона. Призрак, который слился с юным музыкантом, предстал теперь во плоти, в нем играла живая кровь.
Теперь она поняла, какая жажда томила его, он мучился тоской по ней, Поликсене!
«Моя любовь — лишь слабый отблеск его любви». Это было новым потрясением, мысли путались и разбегались.
Слова Зрцадло доходили до сознания глухими раскатами далекого грома. Он говорил об увядшем великолепии Богемии и о том, как воссияет ее звезда в будущем. И вот прозвучало слово «король»! Неужели она ослышалась?
Она заметила, как вздрогнул при этом Оттокар и каким пристальным стал его взгляд, будто он вдруг узнал ее. Он побелел как полотно, схватился за сердце, и было видно, что ему приходится напрягать все силы, чтобы устоять на ногах.
И тут своды башни потряс мощный восторженный рев, заглушивший последние слова актера.
— Ян Жижка! Ян Жижка из Троцнова! Он поведет нас в бой!
Зрцадло указал на Оттокара и что-то прорычал, повернувшись к возбужденной толпе.
Одно только слово. Какое именно — Поликсена не поняла. Она лишь видела, как ее любимый пошатнулся и упал точно подкошенный. И еще она услышала крик — свой собственный пронзительный вопль:
— Оттокар! Оттокар!
На нее нацелилось множество сверкнувших белками глаз. Она вскочила и бросилась к выходу. На ступенях столкнулась с кем-то, должно быть затаившимся в темноте.
«Горбун с замковой лестницы», — пронеслось у нее в голове. Она распахнула двери башни и, выбежав во двор, ринулась в море ночной мглы.
Глава седьмая
Прощание
Стремительно приближалась дата, знаменовавшая для господина императорского лейб-медика главное событие года — 1 июня! Поездка в Карлсбад!
Каждое утро при первых лучах солнца кучер в красном камзоле прохаживался вокруг Града, дожидаясь момента, когда «хлопнет створкой ихнее окошко» и он, сложив рупором ладони, сможет передать экономке наиприятнейший рапорт для их превосходительства: новая сбруя начищена до зеркального блеска, карета, выкрашенная эмалевым каретным лакозаменителем на нефти, с Божьей помощью просохла, и Карличек в конюшне уже бьет копытом.
Господин императорский лейб-медик просто истомился в ожидании отъезда.
Ни один город на свете так не терпится покинуть его постоянному жителю, как пражанину, но и никого, кроме него, не тянет вернуться в родной город так неодолимо, едва он только разлучится с ним.
Господин лейб-медик тоже был жертвой этой игры сил притяжения и отталкивания, хотя и жил он, по сути, не в Праге, а, уж скорее, на противоположном полюсе — на Градчанах.
Битком набитые чемоданы и дорожные корзины уже загромоздили всю комнату. Минувшей ночью Флюгбайля осенило: он решил послать к чертям собачьим всех этих Лиз, молодых и старых, всех этих Зрцадл и маньчжуров вместе с «Зеленой лягушкой» — короче говоря, в нем взбурлила такая бешеная энергия, что менее чем за час он умудрился вытряхнуть из шкафов и комодов все, что могло пригодиться для поездки в Карлсбад, и запихать эту мануфактуру в пасти чемоданов и саквояжей с усердием настоящего пингвина, который набивает рыбой глотки своих птенцов. Он не уставал скакать и лавировать между разбухшими чемоданами, из коих лезли фалды, галстуки и фильдеперсовые выползки кальсон, покуда их сопротивление не было сломлено и запоры не защелкнулись со скрежетом зубовным.
Расправы избежали только домашние туфли с вышивкой в виде тигриных голов и бисерными веночками да ночная рубашка — эти были заблаговременно привязаны к люстре, чтобы не расползлись по углам при виде разъяренного хозяина и не затаились там на несколько недель…
Первым делом он надел туфли, а затем облачил худосочную фигуру в долгополую, до самых пят рубаху, напоминавшую власяницу, правда с золотыми пуговицами и камергерской пряжкой позади, которая находила себе применение перед приемом сидячих ванн, когда требовалось подоткнуть подол рубахи.
В этом дезабилье он мерил комнату нетерпеливыми шагами.
По крайней мере, так ему казалось.
На самом деле Пингвин лежал в постели и спал. И хотя это был тревожный сон праведника перед паломничеством, лейб-медик все же дремал, и ему что-то снилось.
Сновидения и прежде преследовали его накануне путешествия в Карлсбад. Он был уже готов к этой напасти, которая ожидала его каждый год в мае, но на сей раз она приняла просто невыносимые формы. Раньше Флюгбайль неукоснительно делал дневниковые записи обо всем, что ему пригрезилось, в надежде прогнать пренеприятные видения, пока до него не дошло, что тем самым он только подливает масла в огонь.
В конце концов ничего не оставалось, как только примириться с отвратительным фактом и уповать на последующие одиннадцать месяцев спокойного режима с бестревожным глубоким сном. Его блуждающий взгляд упал на лист отрывного календаря над кроватью, и, к своему изумлению, он обнаружил, что отсчет времени остановился на последнем дне апреля — проклятой дате Вальпургиевой ночи.
— Черт знает что такое! — проворчал он. — Целых четыре недели до первого июня? А вещи уже уложены. Что же мне надеть? Не ехать же на завтрак к Шнеллю в ночной сорочке!
Мысль о том, что придется снова разбирать вещи, извлекая их из чемоданов, казалась просто убийственной. Он представил себе, как трещавшие по швам чемоданы и саквояжи начнут выплевывать весь его гардероб да еще, чего доброго, давиться и рычать при этом, словно наглотавшись рвотного порошка. Ему уже мерещилось, как галстуки всех мастей сползаются к нему, точно гадюки, а сапожный крючок, мстя за долгое заточение, норовит вцепиться рачьей клешней в пятку и даже розовый вязаный наколенник, похожий на детский чепчик, только с лайковыми ремешками вместо лямок, готов, поди, к враждебному выпаду — какая неслыханная дерзость со стороны мертвого предмета. «Нет! — решил он во сне, — пусть чемоданы будут закрыты!»
Надеясь, что по слабости зрения он неверно прочитал надпись на календарном листке, лейб-медик нацепил очки, чтобы изучить его повнимательнее, но комнату наполнил вдруг ледяной холод, и очки мгновенно запотели.
Едва он успел снять их, как увидел перед собой человека, почти голого, в одном лишь кожаном переднике, темнокожего, долговязого, неестественно тонкого. На голове — черная митра, мерцавшая золотыми искрами.
Императорский лейб-медик сразу смекнул, что это не кто иной, как Люцифер, но это ничуть не удивило его, так как в глубине души он давно готовился к подобной встрече.
— Ты тот, кто исполняет любые желания? — спросил Флюгбайль с нечаянным поклоном. — А ты можешь еще и?..
— Я — бог, от которого люди ждут исполнения своих желаний, — прервал его фантом и указал на свою набедренную повязку, — я — единственный препоясанный среди богов, остальные бесполы. Только мне дано знать, что такое желания, ибо тот, кто не имеет пола, забыл и никогда уже не вспомнит, что значит вожделеть. Всякое желание вырастает из непознаваемого глубинного корня, который сокрыт в половой сущности живого создания, даже если цветущая ветвь — пробудившееся желание — как будто не имеет ничего общего с полом.
Я единственный милосердный в сонме богов… Нет такого желания, которое укрылось бы от моего слуха и не было бы исполнено мною.
Но я внемлю лишь желаниям воистину живых душ, их озаряю я, потому и зовусь Люцифером, сиречь Светоносным.
Но я глух к желаниям ходячих трупов, и эти мертвецы страшатся меня.
Я безжалостно кромсаю тела людей, если того хотят их