Густав Майринк – Голем. Вальпургиева ночь. Ангел западного окна (страница 164)

Слова шелестят, шелестят, я не поспеваю за ними, не схватываю смысла. Вдруг кажется, будто в вышине надо мной Бафомет и он тоже слушает. Опустив голову, я пытаюсь уловить то, что внятно двуликому. Но остаюсь глух.

И вот я поднимаю голову, раздавленный собственным бессилием, и вижу: Липотина в комнате нет.

А был ли?

Опять прошло «время», не знаю, много ли, не следил за ним. Правда, я завел все часы, какие есть в доме, и слышу прилежное тиканье, но они показывают разное время, я же не сверял их; думаю, в моем нынешнем странном душевном состоянии лучше не знать, сколько мне еще осталось. День на дворе или ночь, я уже давно угадываю по тому, темно в комнате или светло, то, что я спал, понимаю, проснувшись где-нибудь в кресле или на стуле. Однако нет большой разницы между ночью и пасмурным днем, когда в немытые окна моего жилища робко тянутся солнечные лучи, света они почти не дают, но, словно бледные холодные персты, шарят по комнате, пробуждая к призрачному бдению бесчисленные тени.

Я осознаю чередование света и тьмы, но что с того? Все равно нет ответа на вопрос, жив я или, используя выражение, принятое у людей, мертв в эти минуты, когда пишу о своей недавней встрече с призраком Липотина. Но я все-таки пишу и впредь буду описывать все, что бы ни случилось. Может быть, конечно, лишь в воображении мне видится, будто я оставляю некие знаки на бумаге, а в действительности все, что я хочу запечатлеть, словно вытравливается на медных гравировальных досках моей памяти. Какая, в сущности, разница?

Действительность непостижима, но еще того менее — кто же «я»? Раздумывая о том состоянии, в каком пребывало мое «я» перед появлением Липотина (он возвестил о себе озорством уличных мальчишек, позвонивших в мою дверь), я могу определить эту сонную одурь только как «отсутствие сознания». Но сейчас, когда я пишу эти строки, мне кажется, и чем больше я размышляю, тем сильнее моя уверенность — нет, бессознательным мое тогдашнее состояние назвать нельзя! Вот только не могу вспомнить, что же со мной было, что я пережил, что испытал в том, совершенно новом для меня, непривычном состоянии? Изведал вечную жизнь? Но в таком случае разве я вернулся бы из вечности назад, в бесконечность человеческой жизни? Нет, конечно! Нельзя вернуться из вечности, ибо от бесконечности ее отделяет бездна, через которую никому не дано перепрыгивать то туда, то сюда, по своему хотению. Наверное, Джейн обрела вечную жизнь, потому не может услышать меня. Ведь я призываю ее в своей бесконечной жизни, и вместо Джейн является княжна Асия…

Что же со мной было, что это за состояние? — этот вопрос не дает мне покоя. И все настойчивее напрашивается ответ: наверное, в том состоянии некто, чье бытие превыше человеческой жизни, наставил меня в тайном знании, для которого в моем бедном, земном языке нет слов, рассказал о явлениях, таинствах и мистериях, смысл которых, возможно, когда-нибудь раскроется мне полностью. Ах, был бы у меня надежный помощник, добрый советчик, каким верный Гарднер, «лаборант», стал для моего предка Джона Ди, чье существо по наследству перешло ко мне.

Липотин больше не появлялся. Вот уж по ком я не скучаю. Все, что хотел мне передать, он передал, мой приятель-предатель, странный посланник неведомых сил!

Вспоминая его совет, я долго размышлял и, кажется, понемногу начинаю догадываться о том, каково глубинное содержание ритуала ваджроли. Но как осуществить это действо на практике, не упустив сокровенный смысл? Я стараюсь найти путь, напряженно размышляю, но мысль то и дело возвращается к словам Липотина о том, что невозможно вырваться из тенет пола…

Буду вести записи день за днем, рассказывая обо всем, что со мной приключится. Даты ставить незачем. Какой смысл в обозначениях дней, если ты мертвец? Какое мне дело до соглашения, к которому пришли люди, там, за стенами моего дома, когда придумали календарь? Я сам себе кажусь привидением, которое бродит в моем темном пустом доме…

Что-то ждет впереди… Скорей бы узнать, но такая страшная слабость одолела… Может быть, она предвещает появление княжны?

Сегодня ночью мое сознание впервые было вполне ясным.

Итак… Нет, не случайно вчера навалилась невыразимо глубокая усталость! Однако, несмотря на вялость духа, я мало-помалу пришел к неколебимо твердому решению: атаковать первым! Исподволь овладевавшую мной сонную одурь, убийцу всех «покорных власти сна», я одолею: на всякий яд найдется противоядие, пусть же сегодня им будет княжна Асия. И я стал призывать не мою Джейн, а княжну.

Но вопреки ожиданиям она не явилась. Не повиновалась. Осталась в моем сознании за опущенным занавесом, скрывающим сцену.

Я отчетливо почувствовал, как она настороженно прислушивается, затаившись по ту сторону занавеса…

Ну что ж, это неплохо. Да нет, просто великолепно! Когда ждешь нападения врага — собираешься с силами, сосредоточиваешься; с каждым ударом сердца во мне все больше возрастала ненависть, лютая ненависть, что придает небывалую зоркость «глазам дракона»… Так мне казалось!

Но я получил страшный урок в эти ночные часы, и хорошо, что судьба преподала его вовремя: несоразмерная ненависть, большая, чем заслуживает ее предмет, исчезает!

Только ненавистью я одолел сонливость. И только ненависть, которая все усиливалась, подстегивала меня, поддерживая бодрое состояние, подобно тому как двойная доза яда может пробудить небывалые силы в ослабевшем теле. Но настал момент, когда уже ничем я не мог заставить себя еще удвоить свою ненависть… и вдруг ненависть исчезла, ускользнув, словно сухой песок между пальцами. Мой бодрствовавший ум все больше и больше затягивало туманом, напряжение воли ослабло, сменилось рассеянностью, и наконец мной овладела невыразимая вялость духа, подруга безразличной снисходительности, рабской покорности и холодного разврата.

Была ли со мной княжна? Глазам она не предстала…

В последний час перед рассветом я, почти обезумев, метался из комнаты в комнату. Я уже не полагался на чудодейственные приемы и секреты, позволяющие совладать с чувствами. Измученный, в отчаянии, задыхаясь от страха, я доверялся лишь своему инстинктивному порыву — двигаться, двигаться, одолеть демона сна, который вот-вот прижмет к моему лицу маску, пропитанную маковым настоем, продержаться до восхода солнца, не позволить сонной одури взять верх! В сильнейшем волнении, не давая себе передышки, я ходил из угла в угол, думая только об одном: плоть не совладает с духом.

Лишь такими неимоверными усилиями я, безоружный, не угодил в ловушки, расставленные моей страшной противницей.

Когда на окнах проступили желтые пятна зари, судорожное напряжение спало, я провалился в сон и проснулся уже за полдень, на своей оттоманке, чувствуя разбитость во всем теле и глубокую подавленность, ибо я понял, что переоценил силу своего духа… Безоглядное сопротивление может привести к поражению и гибели, — такой я получил урок.

На его усвоение у тебя три дня, — явилось вдруг совершенно необоснованное, но отчетливое предчувствие.

Начав практику тантры, нужно довести дело до конца, напутствовал Липотин…

Липотин! Вот кто не идет у меня из головы, вот чьи замыслы я часами пытаюсь разгадать. С какой стати он, никогда не бывший моим другом, усердно давал мне советы и заботливо наставлял в ритуалах тантры???

Когда же я написал эти слова, поставив в конце три вопросительных знака? Время не находит пристанища в моих стенах. Те, кто видит ход солнца над землей, сказали бы: три дня, четыре дня назад. А может быть, с тех пор прошло три или четыре года…

Но для меня время утратило смысл, нет более смысла и писать о чем-то. Довольно того, что доверил я этим страницам: минувшее запечатлено и приведено к цели — вечно пребывающему в настоящем Бафомету. Ныне, с предельной ясностью сознавая близость конца, расскажу лишь о последних моих заблуждениях и последних событиях моей земной жизни.

Минуло три дня после исполненного горечи пробуждения, настал вечер; я «был готов» к новым испытаниям.

И считал ведь, что нашел остроумнейшее решение — не дожидаться прихода княжны, облачившись в доспехи ненависти, готовые вспыхнуть от малейшей искры. Самонадеянный гордец, я полагался на свою волю, закаленную йогой ваджроли, надеялся, что меня спасет обретенное за истекшее время, за «три дня», понимание — вот что мнилось мне! — сокровенного смысла таинственной практики. Конечно, я не постиг его до конца и, в сущности, представлял себе довольно неясно, но мне казалось, что инстинкт и чутье вывели меня на правильный путь. Прежде всего я старался думать о княжне Асии в полном душевном спокойствии, даже благожелательно. И не призывал ее к ответу сурово, как раньше, а предлагал честно помериться силой.

Она не появлялась!

Я настороженно прислушивался, пытался, как в ту ночь, почувствовать присутствие соблазнительницы, словно укрывшейся от моего разума и чувства за опущенным занавесом. Но ее нигде не было. Все три мира покоились, мягко объятые тишиной.

Я не дал воли нетерпению — оно, как я вскоре почувствовал, в любой миг может переродиться в ненависть, а мне ли тягаться с княжной, в совершенстве владеющей этим страшным оружием.

Ничего не произошло. И все же я знал: ночью предстоит решительная схватка!