Густав Майринк – Голем. Вальпургиева ночь. Ангел западного окна (страница 158)

— Вот как! Тогда все в порядке. — Он удовлетворенно ухмыльнулся и состроил такую физиономию, словно мы уже ударили по рукам.

Но я спокойно добавил:

— И как раз поэтому кинжал имеет для меня особенную ценность.

— Понимаю! — Липотин закивал головой. — Прекрасно вас понимаю, идешь на сделку — не упускай свой шанс.

Эту реплику, кажется с обидным намеком, я пропустил мимо ушей:

— Я не собираюсь заключать сделок.

Липотин заелозил на кресле.

— Замечательно. Но я и не уполномочен предлагать вам какие-то условия. Гм. Конечно, пытаться проникнуть в ваши мысли было бы с моей стороны бестактностью. Но, видите ли… Княжна, что и говорить, дама капризная. А капризы красивых женщин всегда дают нам шансы. Я советовал бы принести жертву, которой от вас ждут. Советовал бы… э-э, в общем, мне дано поручение, весьма важное… Очень прошу не понять меня превратно! Княжна, разумеется, не деньги предлагает! Какой должна быть награда — это она оставляет на ваше усмотрение. Вы ведь знаете, уважаемый, что княжна, женщина поистине высокого ума и очаровательно прелестная, к вашей особе питает совершенно исключительное расположение. Думаю, вы можете рассчитывать на бесконечно более щедрую награду, если подарите ей эту курьезную вещицу… великодушно удовлетворив дамский каприз.

Впервые за все время нашего знакомства Липотин разразился столь многословной тирадой. При этом он не спускал с меня настороженного взгляда, как видно стараясь наперед прочесть мои мысли, чтобы мигом приноровиться к изменившейся ситуации. Я невольно усмехнулся, заметив его охотничьи уловки.

— Увы, как ни соблазнительны предложения, княжна, которую я, разумеется, весьма глубоко уважаю, расточает их напрасно. Кинжал не принадлежит мне.

— Не принадлежит… вам? — Что-то уж слишком комичным было изумление Липотина.

— Ну да, он подарен моей невесте.

— Ах во-о-т как…

— Да, вот так.

Потомок московских царедворцев сделал новый осторожный выпад:

— Подарки, знаете ли, любят переходить из рук в руки, ни один дар не хочет перестать быть таковым. Вот и этот подарок, мне кажется, уже… вернее, он может в любую минуту, стоит вам лишь пожелать, в качестве залога будущего счастия оказаться в ваших…

А вот это уже слишком. Я сухо оборвал Липотина:

— Правильно. Это мой кинжал. И останется у меня. Потому что ценность его огромна.

— В самом деле? Вы думаете? — В голосе Липотина сквозила насмешка.

— Кинжал представляет огромную ценность лично для меня.

— Помилуйте, уважаемый, да вас-то чем он заворожил?

— Если рассматривать его просто как антикварную вещь, не скажешь, конечно, что это оружие представляет ценность, но если призвать себе на помощь магический кристалл…

Липотин перепугался — побледнел как полотно, любые его старания скрыть замешательство были бы совершенно безуспешны. Он, конечно, и сам это сообразил, потому что весь подобрался и разом изменил тон:

— Что вы хотите сказать? Просто так вы ничего не различите сквозь магический кристалл! Необходим красный порошок! К сожалению, снова раздобыть его я не могу.

— И не нужно, друг дорогой, — перебил я. — У меня, к счастью, кое-что оставалось. — Я принес ониксовую пепельницу и показал Липотину.

— Вам удалось… Самому, без помощи? Не может быть! — Он вскочил и ошеломленно уставился на меня. Страх и изумление на его лице выразились совершенно неприкрыто, поэтому я решил говорить начистоту, не прячась под нелепыми масками:

— Удалось. Я поджег остатки порошка и вдыхал дым. Обошелся без помощи монаха в красном колпаке или вашей.

— Тот, кто дерзнул совершить подобное и остался жив, тот… преодолел смерть, — растерянно пробормотал Липотин.

— Допустим. Для меня важно другое — теперь мне известна подлинная ценность кинжала, его прошлое и будущее. Точнее, есть некоторые догадки и предположения. В общем, давайте считать, что старинные поверья, связанные с этим кинжалом, значат для меня не меньше, чем для княжны или… для вас.

Липотин медленно опустился на кресло. Он уже успокоился, но повадка его вдруг изменилась. Недокуренную сигарету он неторопливо потушил в ониксовой чаше, которая опять стояла на столе как обыкновенная пепельница, не спеша вытащил новую сигарету, закурил, всем своим видом показывая, что подводит некую черту и теперь пойдет совсем другая игра. Несколько минут прошло в молчании, Липотин глубоко затягивался едким дымом русского табака. Я молчал, думая: пусть себе покурит всласть, не стоит торопить события. Липотин мою тактику раскусил и, пряча глаза, сказал:

— Ваша взяла. Ну хорошо… Дело принимает абсолютно иной оборот. Вы проникли в тайну кинжала. Вы кинжал не отдаете. Первый раунд, стало быть, выиграли.

— Ничего нового вы мне не сообщили, — спокойно ответил я. — Не сомневайтесь, если человек понял, что такое время, и научился видеть не только внешнюю сторону вещей, но и то, что внутри, если он распознал смысл снов и мечтаний, открыл, что в судьбах людей или вещей нам в именах и зримых образах предстает вездесущая реальность, то он не ошибется — в надлежащее время назовет как раз те имена, какие нужны, и демоны послушно явятся на зов.

— По-слу-у-шно? Вы позволите дать вам совет? Нет опасней тех демонов, что являются на чей-то зов. Поверьте моему опыту, я ведь стар, ох, очень, очень стар, и за свой век поднаторел в делах, связанных со всевозможными персонажами из того мира, что между землей и небом. Они же с великой охотой обретаются… гм, вблизи древних раритетов. В общем, скажу без обиняков: вы, мой глубокочтимый меценат, призваны, ибо одержали победу над смертью. И как я понимаю, хоть и немало тому удивляюсь, вышли победителем из многих сражений. Но отсюда отнюдь не следует, что вас приняли в число избранных. Злейший враг победителя — высокомерие.

— Спасибо за откровенность, Липотин. По правде говоря, я думал, вы на стороне противника.

Липотин вдруг принял свой обычный вялый, скучающий вид. Медленно подняв на меня глаза, он ответил:

— Я, любезный меценат, ни на чьей стороне. Видите ли, я… Господи… я ведь из рода Маски, иначе говоря, я всегда держусь тех, за кем сила.

Кривая ироническая усмешка, гримаса разочарования, глубочайшей горечи и даже отвращения — не берусь описать, что отразилось на тощей морщинистой физиономии старого антиквара.

— Вы считаете, что сила?.. — Я торжествовал в душе.

— В данный момент на вашей стороне. Посему я к вашим услугам.

Я замер и не смотрел на него.

Липотин попытался заглянуть мне в глаза:

— Решили, значит, прикончить княжну Асию? Вы понимаете, что я хочу сказать. Ничего не выйдет, уважаемый! Не спорю, она одержима. А сами-то вы разве не одержимы? Если не отдаете себе в этом отчета, тем хуже для вас. А княжна, она ведь родом из Колхиды, и кто знает, может, ее праматерь звали Медеей[209].

— Или Исаидой, — быстро заметил я.

— Исаида ее духовная праматерь, — деловито уточнил Липотин. — Не смешивайте эти вещи, если мечтаете о победе.

— Не сомневайтесь, победа будет за мной!

— Ох, лучше бы вам не обольщаться насчет своих сил, уважаемый. От века, с тех пор как мир стоит, всегда побеждает женщина.

— С чего вы взяли?

— Да-да, не сомневайтесь. На том мир стоит.

— Мир! На что мне мир, если я выбираю копье?

— Отвергая копье, теряешь вроде бы только половину мира. Но, дорогой меценат, беда в том, что оставшаяся половина — это на самом деле весь мир, просто не хватает воли завладеть миром целиком.

— Да что вы знаете о моей воле!

— Очень, очень много, уважаемый. Вы же видели Исаиду Понтийскую?

От насмешливого и проницательного взгляда русского хитреца меня бросило в жар. Я не смог парировать ехидный выпад, вдруг стало ясно как дважды два: Липотин читает мои мысли. Да ведь и в доме княжны, и во время поездки в Эльсбетштайн он просто насквозь меня видел. Я покраснел, как мальчишка.

— Было такое, а? — допытывался Липотин озабоченно — эдакий добрый доктор.

Я отвернулся, не зная куда деваться от смущения.

— От женщины никто еще не мог спастись, друг мой, — продолжал он вполголоса, — ускользнуть от нее ох как не просто. Лишь тайны скрыты, облечены покровом, уж так повелось. А женщина — это сама реальность, вездесущая реальность, и ее тайное оружие как раз нагота, воспламеняющая кровь мужчины. Вступая в поединок с реальностью-женщиной, мы спешим ее разоблачить, сорвать одежды — в буквальном смысле или только в воображении, уж это как кому повезет. А по-другому ни один герой еще не сумел победить реальность.

Я попробовал увернуться:

— Как много вы знаете, Липотин!

— Очень много. В самом деле очень много, — ответил он опять вяло, как-то автоматически, чуть ли не засыпая.

Я все больше чувствовал неловкость и смущение, язык прилип к гортани; надо было прийти в себя, услышать собственный голос:

— Липотин, вы вообразили, будто я пренебрегаю княжной. И ошиблись. Нет, не пренебрегаю. Я хочу ее познать, понимаете? Познать! И если надо, то в библейском, весьма прозаическом и беспощадном смысле слова. Потому что я хочу с ней разделаться.

— Мой досточтимый покровитель! — Липотин встрепенулся, захлопал глазами, точно старый попугай, стиснул зубами сигарету. — Вы все-таки недооцениваете женщин. А уж если женщина является в обличье кавказской княжны… Ох, не хотел бы я оказаться в вашей шкуре. — Он смахнул с подбородка крошки табака, состроив при этом мину, которая пристала бы бессмертному Хадиру[210], вечному страннику, отирающему уста от нечистой земной влаги. И вдруг разразился тирадой: — Допустим, вы были бы способны убить. Убийством вы только одного достигли бы — очутились на другом поле битвы, таком, которое стократ опаснее. Потому что оно необозримо, в отличие от полей земных сражений, и оступиться на его скользкой почве проще простого. А если оступишься в нездешнем мире — пиши пропало.