Густав Майринк – Голем. Вальпургиева ночь. Ангел западного окна (страница 147)

Некогда этот великолепный клинок был наконечником копья, а копье, бившее без промаха, принадлежало героическому властителю Уэльса Хьюэллу, прозванному Дат, что означает «Добрый». Обрел же Хьюэлл Дат это копье совершенно необычайным образом, благодаря волшебной помощи светлых, или белых, альвов, служителей Братства Садовников, которые, пребывая в незримом облике, правят судьбами людей. Белые альвы[205] слывут в Уэльсе могущественными природными духами. Хьюэлл Дат, очевидно, оказал им какую-то весьма важную услугу, и в благодарность князь альвов научил его, как смастерить волшебное копье. Для этого Хьюэлл Дат взял особый, не природой созданный камень, истолок его в порошок и, смешав со своей кровью, получил тесто, из которого вылепил наконечник копья. Когда же Хьюэлл произнес над ним тайные заклинания и колдовские заговоры, копье окрасилось в красновато-бурый цвет, как у гематита-кровавика, или красного железняка, и сделалось тверже любой стали, тверже самого твердого алмаза. А владелец копья навеки стал неуязвимым для любого оружия, непобедимым героем, достойным обрести высшую королевскую власть. Но мало того, теперь он мог не страшиться даже той иссушающей душу и тело смерти, которую насылает женщина… Наследники Хьюэлла Дата из поколения в поколение передавали эту легенду, род бережно хранил копье, уповая на его волшебную силу, и за долгие столетия Даты множество раз подтверждали, что не зря носят свое гордое имя. Позднее, когда имя изменилось и стало звучать «Ди», один из потомков Хьюэлла по своему постыдному легкомыслию утратил драгоценный клинок, позабыв о благом наставлении светлых альвов. Он позволил завлечь себя на дурной путь и, вняв дьявольскому наущению, вздумал любовными шашнями домогаться короны земного королевства — Англии. Этот человек лишился кинжала и тем обрек себя и весь свой род на бессилие, злосчастную судьбу и гибель, а на кинжал пало проклятие, от которого его освободит последний из потомков Хьюэлла, последний отпрыск погибшего рода, но только если он воскресит надежду, вернув кинжалу былой чистый блеск. Ибо, пока не искуплена вся до последней капли кровь, когда-либо обагрявшая копье Хьюэлла Дата, нет надежды и нет избавления самому Дату, ставшему звеном в цепи, ведущей в черную бездну гибели…

Тут Липотин перебил княжну и сказал, обернувшись ко мне:

— Между прочим, согласно другой легенде, если копьем завладеет русский, то Россия однажды станет властительницей всего света, если же англичанин, то Англия покорит Российскую империю. — И добавил, напустив на себя совершенно равнодушный вид: — Однако меня занесло в политику, а она вряд ли интересна или близка кому-то из нас.

Княжна, вероятно, не расслышала его замечания; положив на место пожелтевшую карточку с описанием кинжала, подняла на меня усталый, рассеянный взгляд, и мне показалось, что она с силой стиснула зубы… Наконец она снова заговорила:

— Теперь, друг мой, вы, наверное, понимаете, почему я бросаюсь по любому следу, который обещает возвращение кинжала, или копья Хьюэлла Дата, как его именует легендарное сказание, сохраненное моими предками. Что может раздразнить, увлечь и удовлетворить страсть коллекционера больше, чем обладание некой вещью, которую он раз и навсегда посадил под замок в своем надежном хранилище, если кто-то другой разыскивает эту вещь по свету и все свое счастье, всю жизнь и вечное блаженство связывает с тем, что… приняла, под свою опеку я, чем я… завладела!

Я был, можно сказать, не в состоянии скрыть от этой парочки яростное противоборство мыслей и чувств, переполнивших в эту минуту мою душу, а скрыть надо было любой ценой, это я понял мгновенно. Словно рассеялись последние клочья тумана, за которыми прежде пыталась скрыться от меня тайна судьбы моего предка Джона Ди, моего кузена Джона Роджера, да и моей собственной. Неукротимая радость и нетерпение, бескорыстное и потому опасное болтливое легкомыслие рвалось наружу, я чуть не выложил все свои соображения, догадки и намерения, однако удержался, что стоило немалого труда, и сохранил мину учтивой заинтересованности, точно гость, который лишь из вежливости снисходит до каких-то поблекших ныне сказок темной, суеверной эпохи.

В то же время меня испугала буквально сатанинская гримаса злорадства, появившаяся на лице княжны, когда она рассуждала о своих садистских наслаждениях, о том, что испытывает сладостные восторги, если удается обречь на бесплодное унылое затворничество вещь, которая где-то на воле могла бы, исполняя свое предназначение, вершить судьбы, спасать жизни, избавлять от гибели души. Нет, еще страшней: понимание того, что обрести подобную власть возможно, как раз и придает настоящую остроту азарту коллекционера, собиратель древних раритетов может испытать высшую радость и наслаждение, если удается оскопить, уничтожить созидательный принцип судьбы, вытравить плод, вынашиваемый жизнью во имя предреченного будущего, раз и навсегда истребить животворящую демоническую силу, последние остатки ее магической плодотворности, — это желание, по циничному признанию княжны, подхлестывало ее собственную страсть.

Асия Хотокалюнгина, по-видимому, почувствовала, что слишком разоткровенничалась. Нахмурившись, она молча заперла витрину и скучным, будничным тоном предложила закончить осмотр и покинуть галерею. И кажется, не пожелала услышать, во всяком случае не обернулась, полушутливую болтовню Липотина, когда тот вдруг всполошился:

— Но что же наш уважаемый друг подумает обо мне? Дорогая княжна, помните? Однажды я намекнул, что среди моих знакомых, как я установил, есть полноправный наследник всего имущества достославного рода Ди, основателем которого был Хьюэлл Дат. У нашего друга может сложиться впечатление, будто бы я задумал вытянуть у него вещь, которая, по моим предположениям, является реликвией этого почтенного рода и ныне вернулась к законному владельцу, словно сказочный неразменный пятак! Мой дорогой меценат, поверьте, я ни в чем не виноват перед вами, хотя князь еще лет сорок тому назад возложил на меня эту почетную обязанность — рыскать по всем обитаемым землям в поисках раритета, некогда пропавшего из коллекции, любой ценой найти его и водворить на место. Я уж не говорю о том, что еще во времена Ивана Грозного мои предки занимались этими поисками, будучи верными слугами предков нашей любезной княжны. Но к моему высочайшему пиетету перед вами, глубокочтимый меценат и благодетель, это не имеет ни малейшего отношения. Однако хватит болтовни, наша дорогая хозяйка, я вижу, несколько утомилась, показывая нам коллекцию. Княжна, позвольте лишь два слова! Нюх не обманывает старого антиквара, инстинкт охотника меня не подводил еще никогда. Сегодня я снова спустя несколько лет увидел пустой футляр, в котором когда-то лежал клинок, и знаете, смотрел я на него и вдруг почувствовал: в самом скором времени мы нападем на след! Я был настолько поражен, что чуть было не позволил себе прервать ваш рассказ. — Липотин повернулся ко мне. — Видите ли, уважаемый, я человек чудаковатый, не чуждый предрассудков, что связано с моей профессией, кое-какие способности у меня в крови, передались, так сказать, по наследству, по необозримой цепи поколений, ведь все мои предки, кого ни возьми, охотились за редкостными вещицами, старинными диковинами, в незапамятные времена получившими благословение либо проклятыми. Так вот, благодаря этой врожденной склонности я, точно свинья, натасканная искать в земле трюфели, мгновенно чую, если где-то неподалеку находится вещь, которую я разыскиваю, и вот-вот выйду на ее след. Сам не пойму, то ли меня тянет к старине, то ли древние раритеты, уступая моим желаниям, или как уж там это назвать, идут ко мне в руки. Да не все ли равно, главное, я чую, буквально носом чую приближение встречи с какой-то вещью. А сейчас, дражайшая княжна, — накажи меня еще в земной жизни Маски, магистр царский, если вру! — сейчас я чую кинжал, то бишь острие копья ваших праотцев… ваших, господа, общих предков мужеского пола, если позволительно так выразиться, ибо и вы, сударь, и вы, княжна, вправе притязать на обладание… Да, меня не проведешь, чую, он где-то близко.

Под аккомпанемент этой пустой болтовни, в которой, однако, была крайне неприятная, ироническая и, как мне показалось, не слишком тонкая двусмысленность, заставившая меня смутиться, мы покинули галерею и, пройдя несколько комнат, снова оказались в холле, тут стало ясно, что княжна не прочь с нами попрощаться.

Мне и самому хотелось покинуть этот дом — я собрался поблагодарить хозяйку и откланяться, но княжна принялась просить извинения за свои сегодняшние капризы с горячностью, прямо скажем, неожиданной после того, как она буквально выпроводила нас из галереи. Оказывается, на нее тоже напала вдруг совершенно необъяснимая усталость и, как бы в наказание за недавние насмешки надо мной, ее очень некстати стала одолевать сонливость. Княжна в оправдание себе сослалась на запах камфары и духоту — неизбежное зло в редко проветриваемых музейных залах. Однако наш вполне уместный совет отдохнуть в одиночестве она отвергла чуть ли не с негодованием.

— Свежий воздух — вот что мне нужно! — воскликнула она. — Вы тоже чувствуете себя не лучшим образом, я уверена. А что ваша головная боль, дорогой друг? Вот только знать бы, куда мы с вами могли бы прокатиться… Мой автомобиль ждет, он всегда в полной готовности.