Густав Эмар – Твердая рука. Гамбусино (страница 37)
— Да хоть сейчас.
— Разве они у вас при себе?
— Разумеется.
Внезапно в глазах бандита сверкнул зловещий огонек, он весь напружинился и с ножом в руке бросился на сенатора. Но на этот раз бродяга наткнулся на достойного ему противника: дон Руфино знал, с кем имеет дело, и, ни на минуту не спуская глаз с бандита, следил за малейшим его движением. Он успел предупредить молниеносное нападение Кидда, схватив бродягу за руку своей левой рукой, а правой наведя дуло пистолета почта в упор на грудь разбойника.
— Гей, маэстро! — произнес сенатор, сохраняя при этом полное спокойствие. — Ты что, взбесился? Какая муха укусила тебя?
— Пустите меня, — угрюмо пробурчал бандит, пристыженный своей неудачей.
— Не раньше, чем ты бросишь нож, парень.
Бандит разжал руку, нож упал на траву; дон Руфино мгновенно наступил на него ногой.
— Я думал, ты работаешь лучше, — иронически заметил дон Руфино. — Жаль, что я не размозжил твою башку, — это научило бы тебя в другой раз бить без промаха.
— Я не всегда даю промах! — с затаенной угрозой пробормотал Кидд.
Наступило короткое молчание. Твердая Рука, явно заинтересовавшийся разговором, внимательно следил за ними, ловя каждое слово и каждое их движение.
— Ну как? Решился наконец? — прервал молчание сенатор.
— На что?
— Принять мое предложение.
— Разве оно еще в силе?
— Конечно!
— В таком случае, принимаю.
— Но на этот раз придется вести честную игру, — сказал сенатор, — без жульничества. Понятно?
— Понятно, — кивнул головой Кидд.
— Я рассчитываю на твою добросовестность, Кидд. Пусть сегодняшний урок послужит тебе на пользу. Я не всегда такой сговорчивый, и, если подобное недоразумение возникнет между нами еще раз, оно будет иметь для тебя самые серьезные последствия.
Внушительный тон, которым были произнесены эти слова, и выразительный взгляд, которым они сопровождались, произвели свое действие и заставили призадуматься бандита.
— Ладно, — сказал он. — К чему эти угрозы? Ведь мы договорились.
— Тогда давай кончать.
— Где же я вас найду после «дела»?
— Это уж не твоя забота; я сам тебя найду.
— Отлично. Деньги?
— Вот они. Но только знай: если вздумаешь обмануть меня…
— Хватит! Сказано уговор — и баста! Сенатор вытащил из кармана длинный вязаный кошелек, сквозь зеленые петли которого просвечивало золото, и, подбросив его несколько раз на ладони, швырнул кошелек шагов на двадцать в сторону от себя. В воздухе зазвенел чистый металлический звук.
— Ступай подбирай, — сказал сенатор, а сам, воспользовавшись тем, что бандит кинулся за деньгами, вскочил в седло. — Прощай и помни! — крикнул он бандиту, послав коня галопом.
Кидд, занятый пересчетом золотых, молчал.
«Счет верен», — подумал он, облегченно вздохнув. Опустив кошелек за пазуху, Кидд злобно следил за удалявшимся во всю прыть сенатором.
«Берегись, дьявол! — мысленно грозил он дону Руфино. — Сегодня твоя взяла. Но настанет же день, когда и я дознаюсь о каком-нибудь темном пятне на твоем прошлом, и ты в свою очередь будешь в моих руках! Уж я-то маху не дам! Так и знай: пощады не жди!»
Выразительно плюнув вслед умчавшемуся сенатору, бандит взнуздал своего коня, подтянул подпруги, вскочил в седло и ускакал в другом направлении.
«Так вот оно что! — поднимаясь с земли, подумал Твердая Рука. — Нет, не станет дон Руфино убивать Паредеса с целью грабежа. Совершенно ясно, что задуманное убийство должно ударить по маркизу. Ну нет, я это дело расстрою!»
Читатель уже знает, как свято выполнял Твердая Рука свои обещания.
XXIV. Отец и сын
Теперь, когда мы посвятили читателя в события, разыгравшиеся в дель Торо, мы продолжим наш рассказ с того эпизода, на котором прервали его. Иначе говоря, мы будем присутствовать при разговоре Огненного Глаза и Твердой Руки. Если читатель помнит, этот разговор начался еще в пирамиде, тотчас же после заседания совета сашемов.
Отец и сын, следуя друг за другом, поднялись на вершину левой пирамиды, затем прошли по мосту из лиан, перекинутому на огромной высоте, проникли в правую пирамиду, откуда спустились в нижний этаж, почтительно приветствуемые по пути встречными индейцами. Здесь Огненный Глаз легонько стукнул два раза в дверь, перед которой они остановились. Изнутри прогремел засов, и показавшаяся на пороге молодая служанка пропустила их мимо себя.
Отец и сын мгновенно перевоплотились. Куда девалась их подчеркнутая индейская сдержанность! Всякая натянутость бесследно исчезла, уступив место непринужденности людей, привыкших вращаться в европейском обществе.
— Мария, — обратился Огненный Глаз к индианке, — доложите своей госпоже, что ее сын вернулся.
На этот раз Огненный Глаз отказался от наречия команчей, которым он пользовался до сих пор: распоряжение было отдано на чистейшем испанском языке.
— Но это уж известно сеньоре, ми амо, — ответила молодая девушка.
— Вот как! — удивился Огненный Глаз. — К ней ктонибудь заходил?
— Фрай Серапио; он и сейчас у сеньоры.
— Прекрасно. Доложите о нас, дитя мое.
Девушка поклонилась и порхнула словно птичка за портьеру, но, едва исчезнув, снова появилась и пригласила их войти.
Они прошли за портьеру, приподнятую служанкой, и очутились в просторной комнате в четыре окна; в окна были вставлены деревянные рамы с настоящими стеклами — роскошь неслыханная в этих краях! С потолка вдоль окон свисали занавеси из плотной красной камки[75].
Стены комнаты были обиты тисненой кожей, и вся она была обставлена в том хорошем испанском вкусе, секретом которого еще обладают одни лишь родовитые кастильцы. Аналой в углу с висевшим над ним крестом из слоновой кости, пожелтевшей от времени, картины Мурильо и Сурбарана[76] на евангельские темы придавали этой комнате вид молельни, тогда как удобные диваны, столы, заваленные книгами, и кресла делали ее похожей на гостиную. У серебряной жаровни, в которой догорал ароматный сандал, сидели женщина и монах. Оба были уже не молоды, точнее говоря — приближались к пятидесятилетию.
На женщине был старомодный наряд времен ее молодости. Седина, пробивавшаяся в волосах, несколько глубоких морщин, коснувшихся ее лица, не в силах были уничтожить следы редкой былой красоты. Резко очерченные черты смугловатого лица выдавали в ней представительницу чистой расы ацтеков. Взор черных, чуть раскосых глаз излучал какое-то необыкновенное тепло; лицо дышало добротой; ее худощавая фигура не была еще тронута временем, а красивые руки и ноги были до странности маленькими.
Фрай Серапио представлял собой совершенный тип дородного и представительного испанского монаха; казалось, он сошел с одного из полотен Сурбарана.
При входе мужчин женщина и монах встали со своих мест.
— Добро пожаловать, дорогой сын! — воскликнула женщина, раскрывая сыну свои объятия.
Мы не станем описывать нежную встречу матери и сына, продолжавшуюся несколько минут.
— Простите, падре Серапио, — сказал Твердая Рука, освобождаясь из нежных объятий матери, — но я так давно не целовал свою мать, что никак не мог насытиться ее ласками.
— И целуйте ее на здоровье, — ответил монах. — Ласки матери по крайней мере никогда не оставляют после себя горьких воспоминаний.
— Что это, падре, уже покидаете нас? — обратился к монаху Огненный Глаз.
— После такой долгой разлуки людям хочется побыть наедине и посторонний человек оказывается всегда лишним. К тому же по случаю приезда сюда бледнолицых охотников и трапперов у меня с братией довольно много дела в селении.
— А как обстоят дела с новообращенными? Довольны ими?
Монах печально покачал головой.
— Нет; правда, благодаря вашему покровительству индейцы относятся к нам с уважением, синьор дон…
— Тсс!.. Падре, молчок! — прервал его Огненный Глаз. — Помните: меня зовут Огненным Глазом, и никак иначе.
— Простите, я все забываю, что вы отказались от имени, которое вам дали при крещении. Да, сеньор, миновало то доброе старое время, когда мы так легко обращали индейцев в христианство. С тех пор как мы стали мексиканцами, индейцы перестали верить в могущество испанского бога…[77] Да, к слову сказать: у меня к вам серьезная просьба. Донья Эсперанса, с которой я говорил уже об этом, обнадежила меня в том, что вы не откажете.
— Вы как-то мне сказали, падре, что донья Эсперанса всегда приносит вам удачу. Что ж, вероятно, так будет и на этот раз.
— Вот в чем дело, друг мой, — вмешалась в разговор донья Эсперанса, — наш падре просит разрешить ему и еще одному монаху участвовать в готовящейся военной экспедиции.
— Какая странная мысль! А зачем это вам? Надеюсь, вы не собираетесь сражаться в наших рядах, падре?