Гурнутин Владимир – Колыбель для невидимки (страница 2)

Глава 2.

Утро встретило Анну тишиной — той особенной, ватной тишиной, какая бывает только в старых домах, стоящих далеко от дорог. Ни гула машин, ни соседского радио, ни хлопанья дверей. Только ветер за окном да редкое поскрипывание половиц где‑то наверху. Матвей спал, раскинув руки. Одеяло сползло на пол. Анна поправила его и несколько секунд стояла, глядя на сына. Во сне он казался младше — беззащитный, трогательный, с полуоткрытым ртом и влажными ресницами. «Он говорит, что ты плохая мама». Вчерашние слова резанули память. Анна тряхнула головой, отгоняя неприятный осадок. Мало ли что болтают дети? У Матвея богатое воображение — воспитательница в садике говорила, что это признак развития. Он выдумывает друзей. Это нормально. Она спустилась на кухню. Свет снова работал: вчерашнее отключение оказалось просто перегоревшей пробкой. Анна нашла щиток в прихожей, подняла рычажок. Лампа под потолком зажглась, мигнула и засияла ровным желтоватым светом. «Старая проводка. Вот и всё объяснение. Никакой мистики», — подумала она. Анна поставила чайник. Газовая плита зажглась с третьей попытки: синее пламя лизнуло закопчённое дно старого эмалированного чайника. Анна достала из сумки растворимый кофе — единственную роскошь, которую она позволяла себе даже в самые трудные времена. Пока закипала вода, она осмотрела кухню при дневном свете. Вчерашняя тревога казалась глупой. Обычная кухня: старый буфет с выцветшими салфетками на полках, печь с чугунной дверцей, окно в сад, заросший до состояния маленьких джунглей. И запах лаванды. Он не исчез. Он стал слабее, но всё равно витал в воздухе — тонкий, цветочный, чуть горьковатый. Анна открыла окно, впуская сырой сентябрьский воздух. Запах не ушёл. Казалось, он просочился в стены, в дерево, в саму ткань дома. Чайник засвистел.

После завтрака Анна занялась разбором вещей. Чемоданы стояли в гостиной, распахнутые, словно голодные рты. Она раскладывала одежду, книги, игрушки, стараясь занять руки и не давать мыслям разбредаться. Матвей сидел за столом и рисовал. Это было его любимое занятие. Он мог проводить с карандашами часы, высунув язык от усердия. Раньше он рисовал солнышки, домики, машинки — обычную детскую мазню. Но в последние недели его рисунки изменились. Анна заметила это ещё в городе: каракули стали чёткими, линии — уверенными, фигуры — узнаваемыми. Сейчас он снова склонился над листом, зажав в кулачке чёрный карандаш. — Что рисуешь? — спросила Анна. — Тётю, — не поднимая головы, ответил Матвей. — Какую тётю? — Которая запирает дверь. Анна отложила стопку футболок и подошла к столу. На листе действительно была женщина: длинное платье, высокий воротник. И дверь — тяжёлая, обитая железом, с массивной задвижкой. Точь‑в‑точь дверь в подвал. — Откуда ты знаешь эту дверь? — тихо спросила Анна. — Я видел. — Когда? — Ночью. Она приходила. Стояла у кровати и смотрела. У Анны похолодели пальцы. — Солнышко, тебе приснилось. Это был сон. — Нет, — Матвей покачал головой. — Я не спал. Она стояла и говорила. — Что говорила? — Что ты неправильно меня кормишь. И что я должен быть в подвале. Анна опустилась на корточки рядом с сыном. Взяла его за плечи, заглянула в глаза — светлые, прозрачные, совсем не сонные. — Матвей, послушай меня. Никакой тёти здесь нет. Это наш дом. Здесь только ты и я. Понимаешь? Матвей посмотрел на неё долгим взглядом. Потом кивнул и снова склонился над рисунком. — Она ещё придёт, — сказал он буднично. — Она всегда приходит, когда ты злишься. Анна выпрямилась. Сердце колотилось где‑то в горле. «Когда ты злишься». Она действительно злилась вчера: на риелтора с его въедливыми вопросами, на дом с его запахом и скрипами, на себя — за то, что привезла сына в эту дыру. Она стояла у окна и сжимала кулаки, думая о том, как несправедлива жизнь. Матвей спал наверху. Он не мог её видеть. Не мог. — Давай порисуем вместе, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Нарисуем солнышко? Или зайчика? — Я хочу нарисовать Би‑би, — сказал Матвей. И снова склонился над листом.

К вечеру Анна разобрала большую часть вещей. Гостиная постепенно приобретала жилой вид: книги на полках, диванные подушки на старом диване, ноутбук на журнальном столике. Она поймала слабый Wi‑Fi‑сигнал откуда‑то от соседей — уже победа. Матвей съел макароны с сосиской и теперь играл на ковре с пластмассовым грузовиком. Анна пила чай и просматривала на телефоне вакансии. Нужно было искать удалённую работу: в город не наездишься, а жить на остатки сбережений выйдет месяца два, не больше. За окном стемнело. Ветер усилился. Старый дом отвечал ему протяжными стонами и скрипами. Где‑то наверху хлопнула форточка. — Я закрою, — сказала Анна вслух. — Сиди здесь. Она поднялась на второй этаж. Коридор был длинным и тёмным: лампочка наверху перегорела ещё при матери, а заменить Анна не успела. Она шла на ощупь, касаясь стены. Обои под пальцами были шершавыми, местами отклеившимися. Комната Елены — бывшая спальня матери — находилась в конце коридора. Анна толкнула дверь. Порыв ветра ударил в лицо. Форточка действительно была распахнута. Анна шагнула к окну и вдруг замерла. Прямо напротив неё стояло зеркало. Старое, в тёмной деревянной раме, с мутным стеклом, подёрнутым патиной времени. Анна помнила его с детства: оно всегда висело в комнате матери. Елена подходила к нему каждое утро, поправляла причёску, подкрашивала губы. А потом долго смотрела в своё отражение, будто пыталась кого‑то в нём разглядеть. Сейчас в зеркале отражалась сама Анна — растрёпанная, бледная, в мятой футболке и джинсах. И кто‑то ещё. Она обернулась. Никого. Снова посмотрела в зеркало. Только она. Только комната. Только форточка, которую нужно закрыть. «Показалось», — решила Анна. Она закрыла форточку, задвинула шпингалет. И тут заметила на подоконнике что‑то белое. Альбом. Старый фотоальбом в потрёпанном кожаном переплёте. Анна взяла его. Открыла первую страницу. Чёрно‑белые фотографии. Пожелтевшие, с обтрёпанными уголками. Вот дом — тот самый, только моложе, с необлупившейся краской и аккуратным палисадом. Вот женщина в длинном платье стоит на крыльце — Вера Николаевна. Лицо строгое, губы сжаты в тонкую линию. На руках у неё маленькая девочка в белом платьице. Елена. Анна перевернула страницу. Ещё одно фото: девочка постарше, лет четырёх. Стоит у дома, держит за руку какого‑то мальчика. Мальчик маленький, худой, в странном старомодном костюмчике. Лицо мальчика размыто. Анна поднесла альбом ближе к глазам. Размыто — не так, как бывает при плохой фокусировке. Скорее, изображение было намеренно испорчено: зацарапано? Замазано? Она перевернула ещё несколько страниц. Фотографии Веры. Фотографии дома. И ни одного снимка Елены старше пяти лет. Только Вера — одна, на крыльце, в саду, у той самой двери в подвал. На последней странице альбома была фотография, от которой у Анны перехватило дыхание. Вера стоит в подвале. В руке у неё свеча. За спиной — та самая цепь, свисающая со стены. А на лице — выражение, которое Анна не могла описать иначе, как торжествующее. На обороте — надпись аккуратным почерком: «Я спасла его. Он в безопасности».

Ночью Анна долго не могла уснуть. Лежала в старой родительской спальне, слушала дыхание Матвея (кроватку поставили пока здесь) и думала о фотографиях. О размытом лице мальчика. О надписи про спасение. «Кто этот мальчик? Почему мама никогда не говорила, что у неё был брат? Или не брат? И почему лицо…» Она закрыла глаза. Сон подступал медленно, вязко. И тут она услышала. Металлический скрежет. Лязг. Снова — волочащийся звук цепи полу. Анна замерла, вслушиваясь. Звук шёл снизу — из подвала. Она накинула халат, сунула ноги в тапки. Взяла телефон — фонарик. Вышла в коридор, стараясь не скрипеть половицами. На лестнице было темно. Анна спускалась медленно, держась за перила. Фонарик выхватывал из темноты облупившиеся ступени, паутину по углам, тени на стенах. В гостиной — пусто. Лунный свет лился в окна, рисовал на полу бледные квадраты. Портрет Веры на стене казался в этом свете почти живым: строгие глаза словно следили за каждым движением Анны. Звук повторился. На этот раз отчётливее. Из‑под пола. Дверь в подвал была закрыта. Задвижка — на месте. Но звук шёл именно оттуда. Анна подошла. Положила руку на холодный металл. Звук прекратился. — Кто здесь? — прошептала она. Тишина. Глубокая, вязкая, неестественная. А потом она почувствовала запах. Лаванда. Густой, сладкий, удушающий — гораздо сильнее, чем раньше. Он шёл из‑под двери, просачивался сквозь щели, окутывал её, проникал в лёгкие. Анна отшатнулась. Сердце билось где‑то в горле. В висках стучало. «Это просто запах. Просто запах. Это ничего не значит», — мысленно повторяла она. Но она знала — это неправда. И в этот момент дверная ручка дёрнулась. Сама по себе. Анна вскрикнула и отскочила. Ручка задёргалась сильнее — так, будто кто‑то с той стороны пытался вырваться. — Мама! Голос Матвея раздался сверху. Анна бросилась наверх, перепрыгивая через ступеньку. Влетела в спальню. Матвей сидел на кровати. Глаза широко раскрыты, но не испуганы. — Что? Что случилось? — Анна схватила сына, прижала к себе. — Тётя стоит в углу, — сказал Матвей спокойно. — Она говорит, чтобы ты не открывала дверь. Пока не открывала. Анна обернулась. В углу комнаты, там, где тени сгущались особенно плотно, что‑то шевельнулось. Тёмный силуэт на мгновение обрёл очертания женской фигуры в длинном платье. Она зажмурилась. Досчитала до пяти. Открыла глаза. Никого. Только запах лаванды — везде, во всём доме, в её волосах, в её одежде, в её лёгких. «Я схожу с ума. Этого не может быть. Этого просто не может быть», — лихорадочно думала Анна. Она уложила Матвея, легла рядом, обняла его. Сын быстро заснул — дети умеют засыпать, даже когда мир рушится. А Анна лежала без сна до рассвета, слушала, как внизу, за запертой дверью подвала, что‑то медленно, размеренно волочит по полу цепь, и повторяла про себя, как мантру: «Это просто дом. Просто воображение. Я не стану как мама. Я не сойду с ума. Я не…» Запах лаванды становился всё сильнее. Где‑то на границе сознания всплыли слова матери, сказанные много лет назад: «В этом доме есть вещи, которые лучше не трогать. И двери, которые лучше не открывать». Анна вздрогнула. Впервые за долгие годы она отчётливо вспомнила лицо матери — не то, что было в последние годы, измождённое и отстранённое, а другое: молодое, тревожное, с тем же выражением, что на фото в подвале. «Я спасла его. Он в безопасности». Что она имела в виду? Кого спасла? И от чего? Цепь внизу звякнула ещё раз — будто в ответ на её мысли. Анна крепче прижала к себе Матвея. В голове билась единственная мысль: нужно выяснить правду. Что бы она ни скрывала, сколько бы ни пугала. Ради сына. Ради них обоих.