Гурав Моханти – Сыны Тьмы (страница 128)

Сахадев приблизился к Шакуни, продолжая медленно подходить к телу, изучающе оглядывая его. По поверхности все еще скользили зеленые волны света, похожие на пламя свечи. Руки были вскинуты, словно погибший собирался напасть. Но что бы с ним ни случилось, завершить свой замах он не успел.

Шакуни почувствовал, как у него внутри все заледенело. Он достал платок и вытер пот с лица.

– Я знаю его… – Вряд ли кто мог забыть ассирийский клинок, а этот проклятый дурак во время сваямвара размахивал им гораздо чаще, чем Шакуни хотелось бы помнить. – Каляван.

– Здесь есть следы… – пробормотал Сахадев, совершенно не смущенный откровением Шакуни.

Кто-то выбрался живым? Что? Шакуни оглянулся, уставившись на затвердевшие в мягкой почве следы. Какое-то животное? Нет… Всего две ноги. Но отпечатки такие огромные… Он увидел, что следы ведут на северо-восток, и почувствовал, как душу наполняет внезапный страх.

Лицо Шакуни побледнело.

– Что бы это ни было, – пробормотал он, – оно давно ушло. Не стоит пытаться его найти.

– Если, конечно, он не собирается найти нас, – заметил Сахадев. Потянувшись, он выхватил из обгоревшей руки меч, но сразу же выронил его, когда раскаленный клинок обжег ему руку. И в тот же миг останки Калявана рассыпались у них на глазах в прах облаком пыли и дыма, не оставив на земле и следа от воина, которого, как говорили, не мог убить ни один мужчина, рожденный в нынешнюю эпоху.

– Полагаю, пророчество все-таки было ложным, – сказал Сахадев, разглядывая свою обожженную ладонь, но Шакуни его не слушал. Он был просто в замешательстве. Если Каляван был мертв, а Матхура разрушена, то кто победил?

КРИШНА спал, и ему снилась Матхура. Ушедший сон. Город фантазии, едва тронутый прошлым. Город мечтателей и алхимиков. Город, где сам ветер нес память о революции, магии и флейтах, а мощеные улочки извивались, как ручьи. Город, где женщины владели мечами, где правили те, кто умел считать монеты, где в воздухе летали грифоны, и каждый месяц начинался новый карнавал, превращающий все в театр. Театр, которым он управлял, как невидимый кукловод, спрятавшийся за ширмой.

Он почувствовал, как голова словно взорвалась изнутри, и проснулся. Одно колено было неуклюже подтянуто к самой груди, другое зажато чем-то твердым. Он, кряхтя, попытался пошевелиться, понял, что не получается, и, наконец, сдался. Как он здесь оказался?

– Криш… Кришна…

Кришна с трудом повернулся, насколько мог, и чуть-чуть приоткрыл глаза. И не увидел ничего.

– Кришна…

Этот голос… Сатьяки. Что он здесь делает? Я должен ответить ему… успокоить его страхи. Где все? Где Балрам? Сатьябхама… где Сатья?

Он открыл глаза. Поняв, что он погребен под грудой обломков, он, задыхаясь и проклиная – не кого-то конкретного, а всех и сразу, устало оттолкнул нависающие над ним глыбы. Внутрь просочился свет. Кришна стал лихорадочно расширять отверстие. С трудом выполз через него и, изможденный этим усилием, вывалился наружу. Напряженно дыша, он прислушивался к раздающимся вокруг звукам, пытаясь вычленить среди них голоса врагов. И не слышал их.

Он вспомнил о Сатьяки и повернулся, чтобы вытащить его, а затем положил голову ему на грудь, ничего не услышал и с силой ударил по ней. Сатьяки судорожно вздохнул и зашелся в кашле, выплевывая грязь. Он лежал, свернувшись калачиком, как нерожденный младенец, напряженно втягивая в легкие свежий воздух. Он будет жить.

Кришна, кашляя, упал на землю. Он просто лежал, глядя в бледно-голубое, почти белое небо. Такое чистое, такое непорочное. В нем не было видно летящих огненных шаров. Не было дыма. Не падал пепел. Небо было просто девственно-голубым.

Кришна рассмеялся. Каляван. Греки. Проклятое Пламя. Айраваты. Мучук Унд. Все мертвы.

– Что случилось? – подняв голову и щуря налитые кровью глаза, болезненно прохрипел Сатьяки. В горле что-то булькало от пыли и дыма.

– Как, Сатьяки, разве ты не слышал последние новости? – Полуослепший от слез Кришна слабо улыбнулся. – Я выиграл войну.

Эпилог

Правосудие

Он был верным другом. И поступил он благородно, так? И его честь и верность привели его сюда. Он заключен в темницу и закован в цепи, как бешеная собака.

Карна прищурился, а затем уставился перед собой, не видя ничего, кроме пыльной черноты. Он бы даже собственную руку прямо перед лицом не мог разглядеть. Не то что он вообще мог бы ее сдвинуть – его за запястья приковали к потолку, а лодыжки были прикованы к земле. Сейчас он был благодарен за то, что родился в нагруднике, – по крайней мере, ребра так не болели. В отличие от обнаженных рук. Если он вытягивал пальцы ног и его ступни просто прикасались к липким камням, то в запястьях чувствовалось кратковременное облегчение от пульсирующей агонии, возникавшей от того, что они несли на себе весь вес его подвешенного тела. Но и эта передышка была недолгой – икры мгновенно начинали протестовать, горя как в огне, и ему приходилось снова повисать на руках.

Камера выглядела наполненной страхом, надвигающаяся угроза казалась столь явной, что даже волосы на затылке становились дыбом. Смог ли Дурьодхана сбежать без коня? Или хотя бы выжить? Прыгать пришлось с такой высоты. Но поскольку Карна удерживал нападающих у единственного выхода, особо выбирать царевичу было не из чего.

Перед заплывшими глазами Карны вновь встало веснушчатое лицо Марзааны, обрамленное рыжими волосами. Я не должен был втягивать ее во все это. Знал ли император, что она связана с их безрассудным планом? И если бы узнал, удовлетворился бы ее изгнанием или все было бы намного хуже. Она выживет. Она была самой находчивой женщиной, которую он знал.

Возможно, для разнообразия мне стоит подумать о том, как выжить самому. Если бы он мог, он бы рассмеялся. Но спасительных мыслей не было. Его разум уже столько раз метался, как лягушка в горячей воде, отчаянно выискивая выход из ловушки, в которую они так глупо попали. Может, ему стоит попробовать провести переговоры со своими тюремщиками? В конце концов, охранники назвали его «важным пленником». Он хмыкнул. С Пракар Марденом он уже пытался поговорить – и теперь оказался в положении куда более невыгодном, чем у «Толстухи».

Его неизбывно преследовала странная уверенность. Уверенность в собственной смерти. Пусть он даже десять раз «важный пленник», но стоит тюремщикам один раз взглянуть на знак решта на шее, и любая надежда на защиту истает, как туман на холмах. И что мне делать? Убить как можно больше этих южных полукровок голыми руками? Нет. Он должен уйти с достоинством. Как настоящий Верховный Магистр. А может, ему следует подождать, пока его отведут к похитителю, и рискнуть напасть на него? Или на Мати, если она там. Ведь это же она спланировала эту ловушку? Сучка.

Карна потерял счет времени. Он пытался измерять его по смене караула, но он уже несколько часов, а может, и дней не слышал ни звука снаружи. И сейчас, в этом безумии слепоты, разум Карны отказывался оставаться неподвижным, он бился, как лань, пойманная в сеть, – и от этого Карна мучился столь же сильно, как и от кандалов.

Он опустил голову. Он растратил свою жизнь, и все впустую. Арджуна. Он все еще задавался вопросом, случайно ли Царевич Луков пронзил стрелой голову Судамы. Или это была вина Шишупала? А может, его собственная? Он должен был понять, что это состязание не приведет ни к какому результату, кроме самого очевидного, – пусть Дурьодхана и казался оптимистом. Имело ли это вообще значение? Нельзя было винить за все произошедшее одного лишь Арджуну. Забери меня Бездна!

Какой-то отдаленный грохот заставил его вскинуть голову. Он почувствовал, как в воздухе разлилась какая-то тяжесть: тяжесть неба перед разрушительной бурей. В замке повернулись ключи. Он прищурился, повернув голову в направлении звука, но единственное, что разглядел, когда дверь распахнулась, – это вспышку резанувшего по глазам света. Прищурившись, он увидел, как по ступеням спускается огромный силуэт, освещенный мерцающим светом факелов, которые держали люди, стоявшие позади него. Тяжелые ботинки скребли по влажному полу – и звук этот звучал угрожающе.

– Я надеюсь, наше гостеприимство заставило вас почувствовать себя желанным гостем, Верховный Магистр, – сказал ровный голос.

Он исходил не от гиганта, а из-за его спины. Наконец заговоривший шагнул вперед. Он выглядел так, словно Богиня Жизни выжала из его плоти каждую унцию жира, оставив лишь кости, кожу и волосы. Его глаза казались осколками камня и были столь же темны и остры. Запястья прятались в огромных рукавах черных одежд, а на груди виднелась золотая брошь в виде льва. На шее висели четки из рудракаши, а талию обвивал пояс из отбеленной крокодиловой кожи. Карна видел его на праздновании. Нараг Джестал. Его тюремщик. Главный жрец Унни Этрала.

– Димвак, если тебе не трудно… – мягко сказал Джестал.

Димвак отдал едва слышную команду. Довольно скоро вспыхнули факелы, и их свет пополз по покрытым мхом стенам, скользким от влаги. Теперь огня было столь много, что камера стала освещенной настолько, что глазам было так же больно, как до этого от темноты. Карна оглянулся, стараясь оценить свои шансы, – скорее по привычке, чем на что-то надеясь. Штукатурка на стенах, покрытых зеленой плесенью, давно пошла пузырями. Длинное кровавое пятно на полу, которое когда-то пытались отмыть, да так и не смогли, осталось немым свидетельством произошедшего. А еще поодаль виднелась каменная плита, заставленная нехитрыми инструментами тюремного ремесла.