Gulia Luck – UNITAS - ЕДИНСТВО! (страница 2)
он пытался подняться, пополз, уже близко он увидел своих, в бреду он сообщил о ценной информации…..
Его сознание его покинуло……
Поезд, помчался по заснеженным просторам России, наконец, февральской вьюжной ночью прибыл на место назначения, нашел себе пристанище. Вдоль состава пробежал морозный звон. Поездной состав замер, и стало слышно, как снежной сухой крупой, в стену вагона пронеся звук, словно просясь войти, вовнутрь. Сразу же началась разгрузка. Раненых выносили, накрыв сверху теплыми одеялами, распределяя по машинам, гулко хлопающие двери, увозили по улицам города в медицинское учреждение.
После кутерьмы военных действий, да и сырые блиндажи, где от каждого вздрога земли от ударных и взрывных волн сыпался песок, хрустевший
на зубах, после слякотных дорог наступлений и липкой вязи. В общем после всего, что там было, эта госпитальная белизна и тишина показались блаженством, много раненных армейцев заново учились держать в руках ложки, есть из столовых приборов. Удивлялись забытому запаха и вкусу, привыкали к будничным дням. Несмотря на раны, первое время испытывали какую-то разнеженную, умиротворенную благодать.
Постепенно обвыклись, день за днём, вся эта больничная обыденность
и обездвиженность понемногу начали угнетать, а под конец сделались невыносимыми. Три окна, из которых, лежачим, были видны одни только макушки деревьев. Какое-то изнуряющее, нестерпимое состояние постепенно стало одолевать.
И так изо дня в день: конец февраля, наступил март…
Медленно заживающие раны ныли, и это было нестерпимой пыткой,
ни днем, ни ночью не давали покоя. От таких каменных панцирей нельзя было избавиться до срока, и надо было терпеть и ожидать своего часа…..
Чувствовалась близость конца специальной военной операции.
Конечно, там, на Донбассе и Луганске, кто-то и теперь еще падал, подкошенный осколком или пулей, и все же вглубь страны по-прежнему мчались поезда.
Народ – со дня на день, с часу на час ожидал близкой победы.
По крайней мере, надеялся на это.
После того как освободили часть территорий Донбасса и Луганска, настроение у всех улучшилось, палатное телевидение не выключалось до глубокой ночи. Новостные известия вещали о ходе боевых действий на красных точках географической карты.
Многие скорее хотели выздороветь и идти обратно на военную службу, уничтожить не добитых националистов. Леонид был уверен, вот он теперь уже с новыми друзьями, точно вернуться в строй. Леонид слушал разговоры в палате, потихоньку, задремывал, температура тела так и скакала, то поднималась, то понижалась, снова открывал глаза и подолгу глядел в весеннее небо в окно. Нагрудный гипсовый жилет походил на скорлупу или на панцирь. Под панцирем тупо мозжила раздробленная лопатка, внутри правой руки, перебитой в предплечье, периодически ныло. Леонид, все еще не мог привыкнуть к новому состоянию. Железо, вонзившееся, точнее разворотившее, перебило, нарушило целостность тела. А мог быть убитым, этими равнодушными кусками металла. Порой от ран шел запах крови, и это неумолимо убеждало его в его обыкновенности, в том, что он тоже смертен, хотя понять и допустить собственную смерть по-прежнему отказывался. Сам факт ранения, подстегивало его на дальнейшие подвиги, ведь он только ранен, а не убит! А раны всего лишь испытание…, столь необходимый всему живому в пору расцвета сил, не допускал понимания, что тоже может превратиться в нечто непостижимое…
Пули врага долгое время облетали его, и, верил, что это так и должно было быть…..
Сквозь, тихого часа завязался очередной разговор.
– Интерееесно, где наши сейчас, даа…. интересно? – задумчиво, спросил себя, ни к кому не обращаясь, лежавший с права от Леонида, светловолосый татарин с хитринкой в глазах по имени Мударис.
В его баритонном голосе чувствовались зависть и одновременно тоска…
Вслушиваясь в новостные сводки, пациенты пытались напасть на след своих подразделений. Но в новостях не назывались номера частей и полков, все они были энскими частями, или назывались неизвестные части, видимо для конспирации. И никто не знал, где теперь топают ребята друзья – братаны.
В палате, то и дело разгорался спор о том, как считать: повезло ли, что, хотя
и такой ценой, но уже как-то определились, или не повезло…
– Да шахматы и война чем-то похожи, – провозгласил Мударис.
– Ход шашкой или фигурой, бааац!
– И нет фигуры. Валяйся теперь выброшенным за доской без надобности!
– Нацистам нужны наши недра! Втягивают нас сволочи в третью мировую!
Его загипсованные рука и нога торчала над щитком кровати.
К ноге с помощью кронштейна был подвязан противовес, отчего Мударис
в связи с чем вынужден был лежать на спине, а если и садился,
то в неудобной позе, с высоко задранной ногой. Словно Царь Пушка
на Красной площади.
– Да, мат теперь будут ставить без нас, – задумчиво продолжал он.
– Ты шо….., не навоевался? – окал левый сосед, Бородько.
– Да, вооот видишь, как-тооо, ни то ни сёё. Шел-шел и никуда не дошел,… Охота посмотреть, как Киев будем входить. Ухмыляясь, продолжил!
– Я в армии в Польше служил, заявил Мударис, хочется и Киев, и Львов еще увидеть и прочувствовать их атмосферу!
– Зато дома наверняка будешь. А тоо… мог бы еще схлопотать….Под самый конец спецоперации.
Бородько, заметно напирал на «о», отчего речь его звучала громко и основательно. Был он, уже в летах, и грузным телом.
– Я там бывааал, коогда ездил продавать солонину на центральный рынок.
Ск«о»жу, тебе ни чего хор«о»шого там нет, все какие-то стали, хамоваты
и надменные, да и на русском гуторить не хотели.
– Пошто уж теперь зазря гинуть-то! Их словно подменили, продолжал размышлять вслух Бородько.
– Воот, в СССР было душевно, зовсий душою. Всэ, щотрэба, все дружно жили!
– Шоо, их так на нациков перекосило -то, Аа!
Вражеские осколки раздробили ему тазовую кость, но лежал он легко,
ни разу не закряхтев, не поморщившись. С начала спецоперации – это третье ранение на его счету, и потому, должно быть, Бородько отлеживал свой очередной лазарет как-то по-домашнему, без суеты, словно пребывал в доме отдыха по путевке от профсоюза.
В дальнем углу почти у двери палаты лежал взрослый седовласый уже
в годах мужчина, речь его состояла из серьезных слов:
– Да, предстоит выстоять ценой своей жизни, ценой смерти, ценой чего угодно. Сегодня мы стойко держимся, мы еще не побеждаем, каждый день и каждую ночь рождается в бою новый герой, как бы тяжело, ни приходилось армии
и народу. В котел клещами их берём, даже придется ценой отступлений, местами гнать противника вглубь нашей земли, чтобы отсечь от поставок западников. Сказал он это неторопливо, обдуманно и спокойно. Величали его Рафаэль Русланович, был он с виду статный, приятной внешности мужчина, старость шла ему к лицу, с перебинтованной головой и загипсованными ступнями обеих ног.
– За несколько минут до того, как меня изрешетило осколками, вступил
в разговор молодой бурят по имени Баяр, что означало с бурятского языка радость, мы прямой наводкой расстреливали выскочивших из горящего бронетранспортера троих ВСУшников. Быстро перебирая руками и ногами, напоминая тараканов, карабкались на четвереньках.
В общем-то, для трусливо удиравших ВСУшников, это была не слишком опасная пальба. Но страху нагоняло изрядно, и тем не менее одно это доставляло нам мстительное удовольствие, хотя проще было срезать их автоматной очередью. Со смеха мы отчаянно мазали, беззлобно переругивались и, упиваясь паническим бегством врага, хохотали. И тут по нам прилетело, с другой стороны. Он раздавил нас каким-то горошным ударом, вынеся нас из огневой позиции весь наш боевой расчет. Казалось, что в момент, когда снаряд разорвался, во мне еще все ликовало, быть может, в это самое мгновение я все еще хохотал над удиравшими нацистами.
– В бою не балуют, – урезонил по этому поводу Бородько, – Баловство – это,
а не дело!
Слева ближе к окну лежал сержант Мамаев Марат. У него были повреждены шейные позвонки, имелись и еще какие-то увечья. Его замуровали в сплошной гипс, а голову прибинтовали к причудливой конструкции, подведенной под затылок. Мамаев лежал только навзничь, и обе его руки, согнутые в локтях навстречу друг другу, торчали над грудью, тоже загипсованные до самых пальцев.
По сотовым телефонам с родными и близкими давали общаться порционно по расписанию.
Перед летом из палаты ушли сразу трое. Им выдали костыли, довольствие на дорогу и отправили на реабилитацию так называемый выздоравливающий санаторий. Те, кто остался, кто мог как-то передвигаться по палате, перебирались на опустевшие койки у окон. Приоконные места были привилегированными, оттуда можно хотя бы смотреть на улицу.
Эти койки обычно захватывали выздоравливающие. У окна лежал сапер Виктор, был молчаливо-медлительный с широченной спиной и с детским выражением округлого лица, на котором примечательны были и удивительно кареглазые, и ясные, какие-то по-утреннему свежие, чистые, ко всему доверчивые глаза. К тому же Виктор, даже коротко остриженный под машинку, был рыжий с золотистым отливом, будто облитый медью. Этот большой тихий парень вызывал молчаливое сострадание. Он единственный в палате не носил гипсов. Рука его была ампутирована ниже локтя, и пустой рукав рубахи ему подвязывали узлом.