Грязный Пёс – Три косточки вишни (страница 1)
Грязный Пёс
Три косточки вишни
Ближе к окраине города расположился местный известный бар, под названием: "Snor". В жаркие июньские дни раскалённые стены из красного кирпича искажали пространство, пряча посетителей от обжигающих лучей солнца, а в зимние холода окутанные нескончаемыми метелями, была – приютом, что согревала твою плоть и жгущая боль от ледяных лезвий постепенно исчезала, после каждой опрокинутой рюмки. Даже когда силы природы не заставляли обойти заведение стороной, то изящно изогнуты метал согнуты в форме усов, висевший перпендикулярно к входу, качаясь по ветру издавал приятный лязг взывая к себе посетителей, а ночью красная неоновая вывеска вовсе действовало как гипноз для замутнённого алкоголем рассудка.
Сам по себе бар особо ничем не отличался от других, кроме того как у этого заведения есть собственная книга под названием: "Культура выпивания". Но куда интересней был хозяин этого бара, как и само собой автор книги. Худой, седовласый старик лет 65и, у которого с каждым годом волосы редели и начиналась появляются лысина. К своим годам он был даже слишком энергичным и импульсивным, в добавок имелось в его личности некая притягательная доля безумия.
Один раз он притащил в бар бродящую собаку (грязная худая шавка, на которого смотреть больно), так вот, он как гром среди ясного неба ворвался в бар с этим созданием и начал орать:
—БАРМЕН МАТЬ ТВОЮ, ПРИНЕСИ НАМ ВЫПИТЬ!
Бармена ошарашило внезапным появлением старика и за чего его нервная система подтупливала пару секунд, но придя в себя, с долей насмешки он произнёс:
— Шеф, неужели вам не осталось с кем пить и
за чего вы начали таскать с собой грязных псов?!
После чего старик ещё сильнее вспылил, вены на веках надулись, а свет кожи принял резкий красный оттенок, как в мультика.
—ИЗ ВАС ДВОИХ ПЕС ТЫ, А ЭТО ПЬЮЯЧАЯ СОБАКА, ТАК ЧТО МАТЬ ТВОЮ НЕСИ ВЫПИТЬ ПОКА Я ТЕБЯ НЕ ПОСТАВИЛ НА ПРИВИЗЬ ПЕРЕД БАРОМ!!!!
Весь этот момент наблюдая за этой сценой сидели завсегдатые пьяницы, их облеки были как серое полотно, так как из всего этого выделялись только три существа: безумный старик, дерзкий бармен и новоиспечённый собутыльник – грязная шавка.
Старик с псом устроились в самом углу бара, где обычно никто не сидел, освещение почти там не было, только тусклая лампа, которая в принципе и не светила, только давало знать что она там есть. По истечению несколько минут, подошёл и сам бармен, в одной руке у него была бутылка рома, а в другой миска на котором расположился гранёная рюмка и пару кусочков лайма. После чего старик что-то вякнул и парень ушёл за барную стойку.
Собака села на деревянную скамейку, на противоположную сторону от старика, положила передние лапы на стол туда же прислонила свою голову и в ожидании немного поскулила. Безумец не заставил долго ждать, разлил спиртное сначала в миску после себе и начал свой диалог.
Начало истории.
Вижу жизнь тебя достаточно помотала, не так ли? Шерсть давно уже потеряла свой блеск, а в одном глазу у тебя вовсе вечный туман. Сколько тебе, двенадцать? В переводе на человеческую жизнь где-то 60лет, грубо говоря мы с тобой одного возраста. Знаешь, никогда не думал что доживу до шестого десятка, но что-то мне не давало сгнить полностью… ты пей, пей, что ты фыркаешь…
Старик обращается к автору.
Выпиты ром зажигает в груди пламя угасших дней, что заставляет меня уйти в воспоминания, о эти грёзы. Память, как Иуда предаёт меня днём за днём, но все таки некоторые моменты не получается забыть, если даже постараться.
Я помню свой первый крик, и помню как тонул, это не неописуемое чувство первого глотка воздуха, что с таким трудом наполняла лёгкие забиты слизью, и соприкосновении кончиков пальцев с холодным илом, как фреска Микеланджело заставляло прикоснутся к чему-то
божественному.
Сколько лет блужданий, а я все это помню. Интересно, когда все это началось? Когда явствовался тот раковой случай, которая изменила всю мою жизнь. Может как только вылез с утробы матери обмотаны пуповиной, смотря на этот мир я не сделал не единого вдоха, пока могучая длань грудастой медсестры не шлёпнула меня по попе. Нет, слишком рано, не было ещё даже и намёка на осознание, куда там…
Вначале мир кажется необъятным, не постижимым, с жадностью пробуешь все новое, но новое заканчивается, говорят что мир изменчив, это не так, что то новое это всего лишь плагиат на давно забытое старое. И так всегда, все по кругу, даже эти слова уже сколько раз сказаны, разными людьми, лишь отличалась подача самой мысли. Меня всегда поражало то, как я могу переживать тоже самое, что и человек живший пол века тому назад. И я влюблялся в эти
книги, где мысли главного героя были идентичны моим. Но после всегда разбивал себе сердце, когда приходило осознание того, что этот человек давно уже нет и меня никто не сможет понять. Всеобъемлющее одиночество, вот что я чувствовал всю свою жизнь.
Интересно, они чувствовали тоже самое. Не имеет разницы где ты находишься и что делаешь, это чувство — не покинет тебя никогда.
Помню отец вечно повторял: "в этом сраном мире нету победителей, от клейма человечности никому не убежать".
Да, этот ублюдок много чего говорил и делал, когда мне было лет восемь, он позвал меня в кузню, схватил за руку и сказал: "Сынок, боли на самом деле нет, это всего лишь иллюзия привязанная обществом.", после достал с печи раскалённую кочергу и начал обжигать моё
запястье. Маленький мальчик орал от боли захлёбываясь в слезах, умолял отпустить, но нет, отец всего лишь улыбнулся и произнёс: "Ты скоро отвыкнешь от боли". К сожалению он был прав и я отвык. От всего отвык.
Мать не была лучше отца, отличалась лишь тем что она меня не трогала. За коричневыми глазами которые будто бы излучали теплоту, на самом деле скрывалась отвращение и печаль. Которые проявляли себя, когда она смотрела в пустоту, сложив руки на колени, она могла часами сидеть перед окном иной раз забывая даже моргать, в лучшем случае оставляя дитя самому себе, а худшем… Когда я видел нормальные семьи, то мне казалось, что они всего лишь притворяются и их дети, так же несчастный, как и я.
Против этого круговорота дерьма, есть единственный противовес, это – время.
И в один момент лишь остаётся осознания: что ты вырос, окреп, и от человека который тебя ранил всеми возможными способами, остаётся лишь рубцовая ткань, как напоминание. А своё совершеннолетие ты уже встречаешь перед могильной плитой заливая кладбище истеричным смехом, что даже холодный осенний ливень не может остудить твою кровь.
«Меня больше никто не сможет остановить!», – тогда подумал я. Но потом даже пожалел. Когда он был жив, я хотя бы знал почему мне плохо и почему я такой, как загнанный в угол зверь, готовый разорвать этот чёртов мир.
И снова время понесло меня с необозримой скоростью, до очередной точки не возврата.
Кончик иглы разрывая слои кожи, проходит сквозь коллагеновые волокна, пока не оказывается в теплом потоке, что уносит собой по всему телу синтетический мёд. Тепло что наполняет каждую клетку твоего
организма, словно река жизни, что протекает между гор заросшими могучими соснами, заставляет чувствовать только покой. Покой которого у тебя и ни когда не было. Это среда оказывается для тебя настолько не привычной, что как только тебя отпускает, что сама мысль об этом бросает тебя в дрожь, которое переливается в агрессию на окружающие тебя предметы, пока не переворачиваешь квартиру верх дном. Разбитая раковина, куски которого разлетелись по полу, и впиваются тебе в ступни, размазанное разбитое зеркало, где даже твоё отражение разбивается по частям, и остальные атрибуты быта, что: перевёрнуты, разбросаны, воткнуты, разорваны. Все это – лишь как последнее буйство растворяющейся личности, инстинкт самосохранения и метафоричный хаос воли, которое никогда не даст мне остановится на достигнутом покое.
Да, останавливаться я не стал, не задерживался на одном и том же месте долгое время, менял города, людей и машины, последние к слову могут рассказать про меня намного больше чем я сам. Иногда конечно пробовал засесть, но это кончалось тем, что я бросал рядом лежащее тело, которое боясь потерять тепло инстинктивно сквозь сон прижималось все сильнее, но вмиг уже я оказывался на трассе и ехал не зная куда, бросив все. В основном это происходило и за общественного давления, ведь было нормально, быть в отношениях, завести семью и пахать на одной той же работе всю жизнь. Мою не способность к социализации можно было бы связать с недоверием к людям, устойчиво формированную в детстве, но по большей части я просто не хотел быть продуктом общества, меня тошнило от неё.
И ощеренной город под названием «Везде», зажимала меня среди бетонных плит, ощеренная работа, где на собеседовании корчишь из себя добропорядочного гражданина, поток ощеренных людей о которых ты вмиг забывал, как только они исчезали из поля зрения. Слишком уж любовь к физическому одиночеству была не объята.
Эта любовь была оправданной, так как все мы лишь притворяемся кем то другими, даже в моменты когда хочешь раскрыться, тебя что-то останавливает и снова приходится врать и только когда не ловишь чужие взгляды, то ты, воистину свободен. Разум не мечется в подборе очередной маски, а лгать самому себе хватает храбрости лишь глупцам.