Гроздана Олуич – Голоса на ветру (страница 4)
– Волосы этого мальчика предвещают пожары, вот увидите!
На стенах комнаты, освещенной одними свечами, колебались их увеличенные тени, похожие на крылья черных птиц, а Данило, покрывшись мурашками, ждал, когда же послышится шелест крыльев ангелов. Но шелеста не было, а из-за того, что Наталия не позволила детям смотреть на открытый гроб, Данило и Вета как истину приняли историю про то, что их легендарный дедушка не умер, а просто скрылся в безопасное место на то время, пока не кончится война. Старший и более осторожный Петр уверял их, что возвращение невозможно: из мира, где среди корней травы живут землеройки, Лука Арацки не вернется. О каком безопасном месте говорила Наталия, спрашивал себя Рыжик, а из темноты нью-йоркской ночи Лука Арацки отвечал ему, что во время войны безопасных мест нет.
– Вытащи Дамьяна из балканского ада, Данило. Любая война – это ад! – Голос Луки Арацки угас, но то, что он сказал и за что заплатил жизнью, имеет такой вес, что этому можно поверить. Напряженный настолько, что, как ему казалось, вот-вот взорвется, Данило всматривался в темноту, пытаясь разглядеть среди теней Вету. Безуспешно.
– Мир мертвых и мир живых не пересекаются, сестричка! – прошептал он. И спустя несколько мгновений добавил: – А может, это и не так…
Полковник и врач Лука Арацки выжил и в двух Балканских войнах, и в аду Первой мировой, когда больше всего жизней унесли не пули, а голод, холод и сыпной тиф. Незадолго до конца войны он, попав в плен, в России, лечил тех, кто его захватил, в надежде, что войны больше не будет. А потом начались столкновения «белых» и «красных». Та Гражданская война, в которой убивали друг друга братья и соседи, осталась в его памяти как что-то самое ужасное, с чем может столкнуться человек. Благодаря любви и легковерию одной русской женщины ему удалось бежать, молясь Богу и дьяволу, чтобы его сын не испытал ничего похожего. Что касается его самого, то для него все войны окончены…
Но получилось иначе. На Балканах начались новые войны, еще более страшные. Не случайно Лука Арацки оказался на семнадцатом этаже нью-йоркского отеля. И Данило Арацки не случайно онемел от ужаса. Оставшись всецело под влиянием своей честолюбивой матери, наивный и инфантильный, Дамьян может стать легкой добычей. Лука Арацки предчувствовал, что Марта может подтолкнуть единственного сына Данило пойти воевать. И предостерегал его. Во время Второй мировой войны вся ее родня с первого дня была в партизанах, после войны они превратились в фанатичных партийных аскетов, готовых устранить всех «врагов народа, и внешних, и внутренних». А таких сейчас становится все больше.
– И в конце концов, война для мужчины – это всегда возможность прославиться, – говорила Марта.
– И погибнуть! – отвечал Данило.
В темноте, нарушаемой лишь вспышками рекламы, Данило казалось, что он видит презрительное выражение на лице своей жены, которое годами возникает перед ним, не давая покоя. Среди теней Арацки ее нет. Она жива, но если бы это было и не так, она все равно не подошла бы к нему на расстояние даже ста километров. С Арацки всё наоборот: они стараются подобраться как можно ближе. «Ибо души предков не перестают кружить вокруг своих живых потомков в надежде через них почувствовать солнечное тепло и прикосновение человеческой кожи…»
* * *
Где-то здесь записи Данило Арацки прервала мучительная пауза, а через несколько месяцев он продолжил их одной-единственной фразой, которая, к изумлению Дамьяна, не имела отношения ни к Арацки, ни к его матери и звучала так:
Кто? Кто-то из Мартиных? Главный врач клиники Рашета? Следователь с Голого острова? Даже через много лет ему не удалось разгадать тайну Человека с Собачьей Душой, и он бросил попытки, взволнованный предсказанием Симки Галичанки, что «после войн рыбы будут плавать по улицам Караново, но ни ее, ни Веты, ни многих других больше не будет, и из всех Арацки останется только трое мужчин».
Опершись на локоть, Данило пытался взглядом поймать тень Луки Арацки, однако вместо славного старца видел широко раскрытые глаза Веты и слышал звук капель с ее волос, которые жители Караново помнили и тогда, когда всё другое уже было забыто: страшная, ледяная зима третьего года войны, и голод, и страх, и Вета, в ужасе бегущая к реке, в которой она в свои шестнадцать лет исчезла навечно.
* * *
О том, последнем, дне жизни Веты рассказывали разное. Вот только ни один из этих рассказов нельзя было считать вполне достоверным и ни одному из свидетелей нельзя было вполне верить. Потому что кто-то утверждал, что в мутные зимние сумерки за красавицей из семьи Арацки бежал солдат Ганс Мюллер, шаги которого постоянно звучали перед домом Арацки: семь вперед, семь назад, и снова… а кто-то был убежден, что речь шла о более высоком чине, который попытался Вету изнасиловать, а может быть, даже и изнасиловал, точно сказать никто не мог. Но все запомнили ее развевающиеся волосы и грохот сапог, который вызывал у Веты панический страх.
Через несколько дней шаги Ганса Мюллера перестали раздаваться на площади перед домом семьи Арацки и муниципалитетом, а автор «Карановской летописи» записал, что «солдат, который стал причиной смерти Веты, самой красивой девушки Караново, исчез подо льдом в той же самой полынье, что и она».
То ли его убили, то ли он сам свел счеты с жизнью – об этом оставалось только гадать.
В отместку немцы расстреляли пятьдесят наобум схваченных заложников.
Среди них и Симку Галичанку, Ветину бабушку со стороны матери.
Продолжал валить крупный влажный снег, и жителям Караново казалось, что за его пеленой все еще развеваются на бегу распущенные волосы Веты и ветер перелистывает рассыпавшиеся учебники на том месте, где она споткнулась и упала, а потом провалилась под лед.
Неизвестный автор «Карановской летописи», который называет себя Шепчущим из Божьего сна, еще раз вернулся к так и не объясненной смерти Веты, уверенный, как и Наталия Арацки, что «красота в семье Арацки равнозначна проклятию, а может быть, и безумию!».
Караново помнило эти слова Наталии, хотя осталось непонятным, относятся ли они только к Вете или и к свекрови Наталии – Петране, перед русалочьим лицом которой замирали на месте и люди, и звери. А может быть, и к Стевану, за которого светловолосая Наталия вышла замуж, несмотря на предупреждение своей матери, Симки Галичанки, что любая женщина будет Стевану желаннее собственной жены. Так оно и получилось.
–
– Это еще неизвестно! – Стеван беспечно махнул рукой.
– Иногда как раз известно! – красавица Петрана громко рассмеялась. – Мышь может плодить только мышей!
– Спроси у отца! – Стеван всегда перекладывал заботы на других. – Он врач, и он больше тебя и меня знает о рождении и смерти.
Но ни Петрана не спросила, ни Лука никогда ничего не сказал на эту тему, понимая, что тот, кто становится между снохой и свекровью, оказывается на острие ножа.
А когда Наталия начала рожать крупных и здоровых детей, Петрана не могла не заметить победной улыбки на лице снохи и затаенной нежности своего мужа к ней и ее детям, особенно к Вете, которая из худенькой девчонки очень скоро превратилась в красавицу, вылитую Петрану, какой она была во времена их первой встречи в Вене, где он учился на медицинском, а она, приехав погостить к своей родственнице, взбудоражила воображение жителей имперской столицы.
В те дни Петрана раз и навсегда покорила его своими глазами, которые сводили с ума мужчин Вены.
Эти глаза он увидел снова, когда родилась Вета, но они смотрели с нежностью и состраданием, они выражали готовность жертвовать и любить, а за красавицей Петраной не числилось даже таких попыток.
* * *
В редеющей темноте нью-йоркской ночи Данило показалось, что за последние несколько часов он прошел все те пути, по которым веками с гордостью ступали Арацки, уверенные, что где-то в конце их ждет покой.
Но покоя не было – ни в них самих, ни вокруг.
Рыжик рыдал дни и ночи напролет, искал Вету, но не находил ее даже во сне, он страстно мечтал о прикосновении ее руки, о нежности ее голоса, которым она звала его обедать или спать.
– Рыжик! Рыжик, иди сюда! – Годами он продолжал слышать ее голос, но ее самой не было, не было до тех пор, пока ему не начали являться Арацки.
На этот раз Вета должна была быть где-то поблизости, потому что сквозь вой сирен пожарных машин и голоса пьяниц пробивались звуки капающей с ее волос воды. «Неужели возможно, что волосы у нее до сих пор мокрые, – пронеслось у него в голове, – что в толпе теней она все еще стоит и ждет, что я скажу ей, куда им идти?»