Грициан Андреев – Пепел победы (страница 2)
Пианино заиграло. Сначала неуверенно, тихо, словно пробуя голос после долгого молчания, а затем — уверенно и мощно. Это был вальс. Мелодия, полная какой-то нездешней, щемящей тоски. Она кружилась по комнате, отражаясь от ободранных стен, и в этом звуке не было войны. В нем был паркетный блеск, шорох бальных платьев и смех.
— Твою мать… — прошептал Васька, бледнея. Его лицо в свете далекой ракетницы казалось маской ужаса. — Оно само… Батя, оно само играет!
Алеша проснулся. Он не схватился за оружие. Он сел, широко раскрыв глаза, и замер, как завороженный.
Клавиши вжимались в пустоту. Белые костяшки проваливались под невидимыми пальцами, черные отскакивали назад. Педали внизу нажимались сами собой, скрипя ржавыми пружинами. Инструмент, который днем хрипел и фальшивил под руками Алеши, сейчас пел. Звук был глубоким, бархатным, без единой фальшивой ноты.
— Это Шуберт… — выдохнул Алеша. Голос его дрожал. — Вальс ля-бемоль мажор. Но кто?..
И тут реальность поплыла.
Нечаев моргнул. Ему показалось, что запах гари и немытого тела исчез. В нос ударил забытый, невозможный аромат: духи, воск свечей и мандарины. Новый год.
Он посмотрел на стены. Дыры от пуль затягивались узорчатыми обоями. Вместо закопченного потолка проступила лепнина. В центре комнаты, прямо над пианино, призрачно замерцала хрустальная люстра, которой здесь не было уже полгода.
— Вы видите? — Васька попятился, вжимаясь спиной в холодный кирпич. — Скажите, что вы видите!
За пианино кто-то сидел.
Силуэт был полупрозрачным, сотканным из лунного света и пыли. Девочка. Лет двенадцати. В белом праздничном платье с бантом на спине. У нее были две тугие косички, которые подрагивали в такт музыке.
Она не замечала их. Маленькая пианистка сидела с прямой спиной, чуть покачиваясь в такт мелодии. Её руки летали над клавишами, но звука удара пальцев о кость не было, лишь сама музыка, рождающаяся словно из воздуха.
— Чур меня, чур… — зашептал Васька, хватаясь за нательный крестик, про который никогда раньше не вспоминал. — Батя, стреляй! Это морок! Немцы газ пустили, гады!
— Молчать! — рявкнул Нечаев, но сам опустил автомат. Ствол казался неподъемным.
В комнате становилось теснее. Из призрачного полумрака, из тех мест, где секунду назад были пробитые стены, выходили другие.
Мужчина в форме командира РККА, но чистой, отглаженной, с «кубарями» в петлицах. Женщина в платье в горошек, смеющаяся, с ниткой жемчуга на шее.
Они не шли — они плыли. Мужчина галантно поклонился, женщина положила руку ему на плечо. Они закружились в вальсе. Прямо по битому кирпичу, проходя сквозь ящики с патронами, сквозь лежащего Ваську.
Дуб взвизгнул и отполз, вжимаясь в угол. А призрачный офицер, кружа даму, прошел прямо сквозь него. Васька схватился за грудь:
— Холодно! Как могилой потянуло… Батя, они сквозь меня прошли!
Алеша не боялся. Он полз к пианино. Он полз на коленях, как верующий к иконе. Глаза его блестели влажным, безумным блеском.
— Соль-диез минор… — шептал он, не сводя глаз с рук девочки. — У нее мизинец слабый, она левой рукой компенсирует… Господи, как же красиво.
Теперь комнату заполнили звуки, которых не могло быть. Скрип паркета. Шелест платья. Тихий смех женщины. Звон бокалов где-то на кухне, которой уже не существовало.
Это была жизнь. Та самая жизнь, за которую они воевали, но которую уже начали забывать. Простая, теплая, пахнущая горячим ужином и уютом.
Нечаев почувствовал, как к горлу подкатил ком. Он вдруг вспомнил свою жену. Не то, как прощался с ней на вокзале, а как они жили до. Как она поправляла чулок, сидя на стуле. Этот быт, эти мелочи, которые казались скучными, теперь были недосягаемым раем.
Солдаты сидели в грязи, вонючие, заросшие щетиной, среди руин, и смотрели на этот праздник, как черти, подглядывающие за ангелами. Они были чужими здесь. Это они были мертвецами в этой комнате, а призраки — живыми.
Девочка за роялем вдруг улыбнулась. Она повернула голову к танцующим родителям. Музыка стала громче, быстрее, радостнее. Казалось, сейчас сердце разорвется от этого счастья.
И вдруг…
Низкий, нарастающий свист. Звук, который знает каждый сталинградец. Звук падающей авиабомбы. Но не снаружи, не за окном — звук был внутри наваждения.
Призраки не слышали его. Они продолжали танцевать. Девочка продолжала играть.
Свист становился невыносимым. Нечаев хотел крикнуть: «Ложись!», но язык прилип к гортани.
Музыка достигла крещендо. Девочка занесла руки для сильного, торжественного аккорда.
Она ударила по клавишам.
Звук был не музыкальным. Это был звук чудовищного удара. Диссонанс, от которого зазвенело в зубах.
Видение лопнуло.
Люстра погасла. Обои исчезли. Женщина, офицер, девочка — их фигуры мгновенно исказились, вытянулись в агонии и рассыпались серым пеплом.
Пианино издало протяжный, затухающий стон оборванной струны: Дзы-ы-ы-нь…
И снова — темнота. Холод. Вонь гари. Ветер, воющий в дырах стены.
Только Алеша стоял на коленях перед закрытым инструментом, протягивая руки к пустой скамье.
— Нет… — проскулил он, и в этом звуке было больше боли, чем когда ему осколком чиркнуло по ребрам. — Не уходите… Пожалуйста… Еще немного…
Васька Дуб сидел в углу, мелко крестился и трясся всем телом.
— Они умерли, — тихо сказал Нечаев. Его голос был хриплым, как будто он наглотался песка. — Мы видели, как они умерли. Прямое попадание.
Сержант подполз к Алеше и жестко взял его за плечо. Студент был ледяным.
— Очнись, боец.
— Вы слышали, товарищ сержант? — Алеша повернул к нему лицо. По грязным щекам текли слезы. — Они не доиграли. Всего два такта… Они никогда не доиграют.
Нечаев посмотрел на пианино. Теперь оно снова казалось просто куском мертвого дерева. Гробом с музыкой.
— Спать, — приказал он, хотя понимал, что никто из них сегодня уже не уснет. — Завтра бой.
Алеша лег на пол, свернувшись клубком у ножки пианино. Он закрыл глаза и тихо, одними губами, стал напевать ту мелодию, пытаясь продлить момент, когда мир был целым.
Ночь продолжалась. А вместе с ней к дому подступали тени — на этот раз не призрачные, а в серой фельдграу форме. Немцы готовили штурм на рассвете.
АКТ ТРЕТИЙ: АККОРД, КОТОРЫЙ НЕ ПРОЗВУЧАЛ
Рассвет пришел не солнцем, а серым, удушливым туманом. Вместе с туманом пришли танки.
Первый выстрел «Panzer III» снес остаток внешней стены. Комнату заволокло едкой кирпичной пылью, которая мгновенно забила нос, рот и глаза.
— К лестнице! — заорал Нечаев, пытаясь перекричать грохот осыпающихся перекрытий. — Дуб, прикрой!
Васька не ответил. Васька лежал у того самого окна, в которое смотрел вчера. Осколок кирпича, выбитый снарядом, вошел ему в висок. Он так и не успел выстрелить, вжимая приклад в плечо. Его грубые шутки закончились навсегда.
— Васька! — вскрикнул Алеша, дернувшись к телу.
— Назад! — Нечаев схватил студента за шиворот и швырнул за опрокинутый диван. — Ему уже все равно! Держи сектор!
В дверной проем полетели гранаты. Взрывы слились в один сплошной гул. Нечаев огрызался короткими очередями, меняя диски. Он чувствовал, как горячая липкая влага течет по ноге — зацепило. Патронов оставалось на пару минут боя.
— Алеша, гранату! — хрипел сержант. — Готовь гранату, сейчас они попрут!
Но Алеша не доставал гранату.
Студент сидел, привалившись спиной к ножке пианино «Шрёдер». Из ушей у него текла кровь — контузия. Он смотрел на свои руки. Они были черными от копоти и красными от крови, которой он испачкался, ползая по полу.
Но они больше не дрожали.
Алеша посмотрел на Нечаева. В его глазах не было страха. В них была странная, светлая ясность.
— Товарищ сержант… — его голос звучал тихо, но Нечаев услышал его сквозь грохот пулеметов. — Я вспомнил концовку.
— Ты рехнулся?! Стреляй!