Григорий Василенко – Найти и обезвредить. Чистые руки. Марчелло и К° (страница 74)

А дальше был «плен».

 

...Пожилой комендант оставил «пленного» при себе как переводчика и как прислугу. «Иван» без конца варил ему кофе-суррогат и немало имел неприятностей, пока не научился угождать коменданту, сообразуясь с его запросами. В феврале 1944 года был переведен в абвергруппу и в течение месяца в поселке Мыза, в Эстонии, использовался переводчиком в так называемом «учебном лагере», где готовилась агентура. А потом началась его служба в отделе 1-Ц. Пришедшая с повинной в «Смерш» агентура абвера, заброшенная в наш тыл, называла «Ивана» как переводчика у немецкого майора. Один из таких агентов на допросе показал, что при его вербовке переводчиком был русский из военнопленных в звании фельдфебеля. Другой утверждал, что тот фельдфебель-переводчик якобы награжден медалью...

 

Вернувшийся с доклада майор Силенко застал меня за просмотром этих заметок об «Иване». Мне хотелось как-то воздать должное ему, отважному зафронтовому разведчику.

— Что скучаешь? — спросил майор холодновато.

Он был чем-то озабочен. На меня не смотрел, что-то искал в столе, выдвигая и задвигая ящики. Я мог только догадываться о каком-то неприятном для него разговоре, состоявшемся «вверху», но Георгий Семенович об этом умалчивал. Ему надо было сначала успокоиться, а потом он что-то непременно скажет. Может, не все, но даст понять. Как и каждому человеку, ему становилось легче, когда он с кем-то делился, освобождал душу от мучивших его переживаний.

— Гора с плеч свалилась, все еще никак не опомнюсь, как будто и делать больше нечего. Сижу вот и разбираю свои записи, — отвечал я на его вопрос.

— Скучать не придется, но перевести дух перед новым делом надо. Понимаешь? И вообще пора тебе улетать из этого гнезда, — обвел он свой кабинет глазами. — Оперился, крылья подросли... Теперь ты в моей помощи больше не нуждаешься. Рядом освободился кабинет — перейдешь туда и там начнешь трудиться над новым делом.

Я привык к Георгию Семеновичу, и мне не хотелось от него уходить. Видимо, он угадал мои мысли по моему настороженному лицу и сказал:

— Ничего, все будет хорошо. В этом я уверен.

Я еще раз убедился, что от майора трудно скрыть свои настроения. Чтобы прервать начатый на эту тему разговор, он сказал, что есть и другой вариант. На днях звонил ему секретарь парткома и советовался о направлении меня на учебу.

— Я высказался «за», а вот сегодня начальник отдела распекал меня за ходатайство. «Кто, — говорит, — будет работать?»

— Но я же подавал рапорт...

— Рапорт рапортом, — сказал Георгий Семенович, — а окончательное решение теперь будет принимать, видно, сам. — И указал на прямой телефонный аппарат — связь с начальником управления.

37

Секретарь парткома, неторопливый вдумчивый майор лет пятидесяти, носил старинные очки в тонкой металлической оправе и не выпускал изо рта почерневшую трубку, которая, наверное, досталась ему в наследство от деда. Выглядел он старше своих лет и слыл старомодным человеком из-за того, что на нем всегда можно было видеть длинную, покроя двадцатых годов, шинель и костюм защитного цвета — гимнастерку с отложным воротником и накладными карманами и брюки галифе. Чем-то он напоминал мне майора Крикуна. Когда я впервые пришел к нему становиться на партийный учет, он беседовал со мной долго и обстоятельно и все время курил трубку, а когда она гасла, посасывал ее с удовольствием, словно смаковал не табачную копоть, а сладкие леденцы. Расспрашивал обо всем. Кое-что вставлял по ходу и о себе. С сожалением, как бы извиняясь передо мной, сказал, что ему не пришлось воевать. Всю войну работал где-то на Урале. Может быть, поэтому живо и подробно интересовался фактами моей фронтовой биографии.

— Удивительно, — сказал он, — такой молодой, а командовал ротой. А где в партию вступал?

Я рассказал, как меня принимали в партию летом, в окопах под Орлом, в разгар сражения на Курской дуге. Он так внимательно слушал, чуть склонив голову набок, как будто никогда ничего подобного ему слышать не приходилось.

Когда так участливо слушают, невольно возникает желание поделиться мыслями, может быть, и не относящимися прямо к делу. Я не удержался и сказал о своих планах на будущее. Они сводились к одному намерению — учиться.

Время было трудное, и учебу после демобилизации из армии пришлось отложить.

Секретарь чиркнул спичкой, густо задымил, а потом, как бы подводя некоторый итог беседы, сказал:

— Судя по всему, пришел ты на работу в ЧК по внутреннему убеждению. Или потому, что дали направление?

— Мы тут недавно с кадровиками приглашали всех таких, как ты. Побеседовали, порекомендовали поступать на заочные отделения институтов.

Трубка у секретаря потухла, и пока он ее набивал, наступила пауза в нашей беседе. Видно, он не мог обойтись без табачного дыма, который, как он полагал, стимулировал его работу, мысль и укоренившуюся привычку беседовать с трубкой во рту. Про себя я подумал, что секретарю идет трубка и трудно было бы его представить с папиросой. Без нее и лицо не было бы таким располагающим и доброжелательным.

Секретарь парткома, соглашаясь со мной, все же заметил, что учебу откладывать в долгий ящик не следует, так как время неумолимо течет, независимо от того, учишься или не учишься.

Ожидая ответ, он посматривал на меня поверх очков так, как посматривает врач на пациента, пришедшего на прием.

— Если откровенно, то предложение было неожиданным. После много передумал и сказал: «Спасибо за доверие». Но опасения где-то еще есть. Смогу ли?

— Хуже, если бы их не было. Мол, все мне нипочем. Бывает у некоторых этакая самоуверенность — все ясно и есть ответ на любой вопрос. Для работы в ЧК нужны люди особого склада. Кристально честные! Впрочем, как и для любой другой профессии. Летчиком и даже шофером не каждый может быть... Феликс Эдмундович говорил, что работа чекистов тяжелая и неблагодарная в личном отношении, в то же время — очень ответственная и важная для государства. Я впервые услышал эти откровенные слова. Больше всего меня задела «неблагодарность» работы, то есть то, что я еще плохо представлял себе. Другое дело — тяжесть, которую нельзя не почувствовать в работе.

— Особый склад и характер, — продолжил он свою мысль, — проявляются, пожалуй, в том, что, однажды заняв свое место в строю, по моим многолетним наблюдениям, наши люди, как бы им трудно ни было, не покидают этот строй. Так что настраивайся на долгую службу. По традиции.

Секретарь как-то незаметно перевел разговор ближе к моей предстоящей работе в коллективе. Посматривая все время добрым, чуть прищуренным взглядом, он коснулся сначала вообще истории ЧК, ее традиций. Пролетариат России уполномочил чекиста защищать завоевания Октября, толковал он, и вручил ему для этого острый меч, которым он должен был тогда и теперь разить врагов первого в мире государства рабочих и крестьян. Должностью оперативного уполномоченного надо дорожить и гордиться.

— Не каждому доверяется грозное оружие, — говорил секретарь. — Да и уметь надо им пользоваться, не говоря уже о том, что прежде чем рубить мечом, да еще острым, надо семь раз отмерить, а то и больше, смотря по обстоятельствам. А такой прием, как рубка с плеча, запрещен в ЧК еще Дзержинским. Правда, даже в тихих схватках с врагом ситуации бывают разные, и соблазн рубануть вовсю, чтобы искры посыпались, появляется, но запрет не делает исключений. Это ты учти в первую голову. И второе — учиться надо. Больше читать. Всю жизнь.

Эти последние слова секретарь произнес как-то по-своему, почти молитвенно. Книг у секретаря в домашней библиотеке было много. Об этом знали все в управлении потому, что многие пользовались ими, правда, с обязательным условием — чтобы обертывали газетой.

— Мне приходилось слышать, — продолжал секретарь, — что само название должности — оперуполномоченный — устарело и его следовало бы заменить другим, более современным. Каким? По-моему, не следует заменять. Как думаешь?

Вопрос для меня был неожиданным. Никакого мнения я на этот счет не имел и в ответ только пожал плечами.

— Вообще я противник модных шараханий. Неисправимый консерватор в этом вопросе, — улыбнулся секретарь. — Кое-где слишком легко заменяют всякого рода названия, знаки различия и другие атрибуты, которые появились в ходе революции и гражданской войны, когда зарождалось наше государство. То, что родила революция, что на роду написано, — священно и неприкосновенно. Так? — спросил он, держа в руке дымящуюся трубку.

— Целиком поддерживаю, — сказал я.

— Я вот и шинель ношу, так сказать, в защиту традиции. Наверное, уже слышал по этому поводу разговоры в управлении? Что это, мол, Николай Павлович ходит в кавалерийской шинели с оттопыренными угольниками на рукавах? Слышал?

— Только что, — улыбнулся я. — Перед тем как идти к вам.

— Только не от Георгия Семеновича?

— Нет.

— Вот то-то и оно. Георгий Семенович это понимает.

Мысли, которыми делился со мной Николай Павлович, были в какой-то мере созвучны с моими. Он об этом знал.

 

...— Не хочет тебя отпускать на учебу Кухарский, — здороваясь со мной в этот раз, прямо сказал Николай Павлович.

— Почему?

— Говорит: а кто будет работать?

— Значит, если бы я не тянул, то тогда бы меня сразу отпустили? По закону отрицания отрицания?