Григорий Василенко – Бои местного значения (страница 18)

— Отдохнем малость и поедем дальше, — заметил про себя Васьков.

— Что ты мелешь? Ты что, не слышишь, что творится?

— Слышу, — спокойно ответил он.

Я готов был схватить его за шиворот и трясти до тех пор, пока он очнется, сгонит с себя сонную одурь, но он годился мне в отцы и был такой же заезженный, как и его лошадь. Его хмурое лицо, наверное, никогда не расплывалось в улыбке. Все это удерживало меня от моих намерений.

Я быстро натянул сапоги, взял на плечо снаряд из ящика. Ездовой невозмутимо расстилал свои рыжие портянки на снарядных ящиках. На солнышке с них повалил пар.

— Бери снаряд, — сказал я ему как можно спокойнее, хотя сам чувствовал, что голос мой дрожал от волнения и гнева.

Васьков словно не слышал. Ему не хотелось надевать холодные, мокрые сапоги, из которых он только что вылил воду.

— Тебе говорят или кому?

Я подошел к нему и расстегнул кобуру. Потом я удивлялся своим действиям и спрашивал себя, откуда это появилось у меня? Искал оправдания. Он неохотно встал, взял, как и я, снаряд на плечо и босиком направился прямо на батарею.

— Обуйся.

Васьков не послушал меня. Он шел впереди, в длинной мокрой шинели, в шапке. Его покрасневшие ступни сразу же покрылись грязью. Я еще раз предложил ему вернуться и надеть сапоги, но он не проронил ни звука.

Орудийные расчеты вытянули шеи, увидев меня и босого ездового со снарядами на плечах.

— Вот это да! — не веря своим глазам, протянул лейтенант-артиллерист. — Что, и повозка недалеко? Подсыплем, братцы, немчуре! Заряжай!..

У нас выхватили из рук снаряды, зарядили две пушки.

— Готово! Готово! — докладывали расчеты.

— Огонь!

Две пустые гильзы выпали между станинами на землю и дымились пороховой гарью.

Я объяснил лейтенанту нашу беду. Он приказал одному расчету взять плащ-палатки и идти за снарядами. Ездовому дали ботинки и сухие портянки, но он оставался хмурым и нелюдимым.

Лошадь паслась на том же месте. Васьков подошел к ней и заботливо гладил ее по холке, ворошил ей гриву.

Я еще раз вместе с расчетом отнес на батарею снаряд, а потом перебрел на противоположный берег и возвратился к Кравчуку, чтобы доложить о доставке снарядов на батарею. После этого пошел к командиру транспортной роты, чтобы сообщить ему о Васькове, который вместе с лошадью еще оставался у ручья…

9

Дороги стояли непроходимыми. Да их и не было в этих глухих местах, если не считать петляющих в дремучих лесах и среди болот от одной деревушки к другой узких троп, по которым местные жители пробирались на двуколках, сидя верхом на лошади. Разлившиеся реки и озера, потемневшие от влаги леса и пахучие болота отрезали от баз снабжения целую армию. До ближайших железнодорожных станций — сотни километров и ни одной дороги, по которой можно бы подвезти боеприпасы, горючее, продовольствие. На переднем крае сразу ощутили остановку транспорта. К полковым складам потянулись команды с мешками и плащ-палатками. В окопы все несли на себе. Со складов уходили налегке. Все меньше и меньше выдавали хлеба.

Еще в марте, когда разворачивались здесь тяжелые оборонительные бои, на палатке раскладывали каждому по сухарю на день, а из котла давали по полкотелка прозрачной рыжеватой жидкости, сквозь которую на дне можно было сосчитать зерна разбухшей ржи, без всяких приправ и соли. Суп немедленно съедался, но чувство голода от этого только усиливалось. Считалось, что по норме на каждого в котле варилось по семьдесят граммов ржаной крупы.

Кравчук первым среди нас ощутил на себе перебои в снабжении. Как-то вечером, когда сгустились сумерки, мы надолго с ним задержались в траншее. Он сидел на ящике из-под патронов и держался за живот. Идти не мог, пока не утихла боль. Из-за нейтральной полосы немцы стали кричать Ивану о сухарях. Иван в долгу не оставался. В ответ с дополнениями Кравчука неслось такое, что слушать мог только ничего не соображавший немец. На некоторое время в этой перепалке наступала пауза. Ошарашенным фрицам необходимо было время, чтобы хоть приблизительно разобраться в ответе Ивана.

Пока было холодно, выручала конина. На обочинах дороги, в снежных сугробах, около убитых лошадей толпились бойцы с ножами и котелками. Они потрошили внутренности, добирались до печени, выбирали лучшие куски. Кравчук, тоже охотившийся за кониной, однажды возвратился в дурном настроении. В руках у него был пустой вещмешок.

— Все разобрали. Остались одни обглоданные кости! Что будем делать? — спросил он меня и Петра с раздражением. Постоял в раздумье и сказал коротко: — Отправляйтесь в деревню. Пустые не приходите.

В той деревушке, затерянной в лесу, мы уже были однажды с Петром. Жителей в ней не было, стояли одни пустые хаты. На этот раз мы встретили там двух бойцов, таких же искателей счастья, как и мы.

— Ну что, старатели, нашли что-нибудь? — спросил Петр.

— А что тут найдешь? Кошки и те разбежались, — отвечал спокойно и рассудительно пожилой боец. — Тут до нас уже все обыскали.

— А это что у тебя? — спросил я другого, который держал что-то высохшее, бесформенное, похожее на мешковину.

— Не видишь?.. Кожа, — простуженным голосом с раздражением сказал молодой.

— Кожа?

— Свиная. На чердаке нашли. Еще вопросы будут?

— Ей сто лет в обед. Что ты с ней будешь делать?

— Распарим. За свинину сойдет.

Мы все же заглянули с Петром в хаты, подвалы, сараи. Ничего не нашли. Возвращались ни с чем.

У одного из крайних домов солдаты развели костер и варили в котелке кусочки свиной кожи, которую мы у них видели.

— Присаживайтесь, — пригласил нас пожилой. — Я вам говорил, что ничего тут не найдете. Мы тут уже не первый день.

— И не боитесь, что вас за дезертиров посчитают? — удивился Петр.

— Нет, — ответил пожилой. — Мы заготовители. У нас есть бумага.

— И много вы заготовили?

— Вчера мешок сухарей, — сказал пожилой и посмотрел на нас, будто интересовался, какое это произвело впечатление. Мы раскрыли рты от удивления. Тогда пожилой вытащил из кармана шинели сухарь, разломил его пополам и протянул мне и Петру. Молодой сплюнул с нескрываемой злостью после такого великодушного жеста со стороны своего напарника. Ему не нравилось и то, что он выдал тайну. Мы слышали, что с самолетов где-то сбрасывали продовольствие и боеприпасы, но искать еще не пробовали. Молодой боец старался отвести разговор в сторону, опасаясь, что напарник еще что-нибудь нам расскажет, раскроет их секреты. Городил какую-то чепуху.

— Не болтай, — предупредил его пожилой.

Молодой только шмыгал носом. На нас не смотрел, Молча ковырял палкой в костре. Руки у него были черные. Отмыть их теперь было не так просто, даже если бы выдали мыло. Полы шинели были подпалены у костров. Лицо поблескивало налитой водой. Прозрачная синева кожи под глазами прикрывала водяные мешки. Голод заслонил перед ним все. Видно было, что он целиком занят котелком, в котором варилась свиная кожа в мутной воде. Больше он ни о чем не мог думать и ничего не слышал.

— Из каких мест будешь, батя? — спросил Петр старшего.

— Из Тыливки. Не слыхал?

Петр в ответ только пожал плечами.

— Большая слобода. Раньше были харьковские, а теперь курские.

— А я из-под Калуги, — сказал Петр. — А он откуда? — кивнул на молодого.

— Он? Он — веневский. Егоркин…

— Почти земляк. Только мои земляки слюни не распускают.

— Молодой…

— А молодому что, жрать не хочется? — выпалил Егоркин, но тут же спохватился. Пожилой опять погрозил ему заскорузлым пальцем.

— Распутица, дорог нет… Не видишь, что ли? — пытался я разъяснить молодому.

— Вижу. Каждый день теперь буду отрезать от пайка и сушить сухари.

Я тоже об этом думал и тоже упрекал себя, что не экономил хлеб, когда получал полную норму. Об этом теперь думали все.

— Ну и дурак, — прервал его рассуждения Петр. — Кто на войне запасается? Тележку за собой будешь таскать или сидор носить? Вояка…

— Я что… Наполеон даже говорил, что путь к сердцу солдата лежит через его желудок, — сказал Егоркин.

— Это как раз и учитывал Кутузов, когда погнал его по старой смоленской дороге. Потерпи немного, раз грамотный и даже про Наполеона знаешь. Ты смотри за ним, батя! — обратился Петр к пожилому. — Запомни, что фрицев мы будем уничтожать даже без куска хлеба и кружки воды!

Мы впервые встречали человека, который так рассуждал. В тяжелейших условиях наша армия, сидя в болотах и лесах, показала образец величайшего терпения и дисциплины, вела при этом ожесточенные оборонительные бои.

Пожилой, словно угадав мои мысли, заступился за молодого:

— Да это он так. Мелет с голодухи, что на ум взбредет. А так он малый ничего. Я его приглашаю после войны в нашу Тыливку в гости на галушки. Слобода большая. Как город. И улицы и переулки… Восемьсот дворов. Посередке — на высоком бугре — церковь. Видна за десятки верст. А чуть поодаль, внизу, — пруд. Одна наша тетка, тыливская, так и думала, что Тыливку все знают. Поехала в Харьков и заблудилась там. Ее спрашивают: «Откуда ты, тетка?» — «Из Тыливки». — «Какой области твоя Тыливка?» — «Откуда мне знать. Сроду у меня никаких дел в области не было. Я — тыливская». Так вот и я вам говорю: я — из Тыливки.

Нам пора было уходить. Пожилой советовал попытать счастья в лесу. Они тоже собирались туда, после того как Егоркин заморит червячка супом из свиной кожи. Я решительно отказался попробовать варево, а Петр согласился. Егоркин раздобрился — отрезал ему кусочек кожи и подал на острие складного ножа. Петр долго жевал во рту распаренную кожу, вспоминая вслух домашние лакомства, приготовленные матерью.