Григорий Василенко – Бои местного значения (страница 15)
Молча мы наблюдали за неравным боем. Один из бомбардировщиков, ринувшихся на установку, после выхода из пике вдруг густо задымил. Попытался развернуться в сторону переднего края, но тут же с нарастающим ревом понесся к земле на заснеженное поле. Летчикам удалось приземлить самолет. Он только подпрыгнул и развернулся на месте.
— Ах да молодцы хлопцы! — не удержался откуда-то появившийся Петр. Кравчук в это время находился уже в мастерской и не видел, как сбили немецкий самолет. Два летчика выскочили из горящего самолета и побежали в сторону леса.
— Ах, гады! — закричал Петр. И обернулся ко мне: — Бежим?!
Мы быстро вооружились карабинами и на ходу сказали Кравчуку о сбитом самолете.
— Без вас там, конечно, не обойдутся, — бросил он нам неодобрительно вдогонку.
Скоро мы уже бежали по глубокому снегу к лесу, отрезая путь немецким летчикам. Им бежать было труднее в комбинезонах и унтах. С другой стороны наперерез летчикам бежали еще несколько бойцов нашего гарнизона. Те, кто оказался ближе к самолету, вынуждены были залечь, так как в огне рвались несброшенные бомбы. Немецкие летчики тоже залегли на какое-то время. Завязалась перестрелка. Кольцо вокруг них сжималось, но они все еще пытались уйти в лес, а мы стремились взять их на поле живыми. Почти у самой опушки один из них рухнул в снег и больше не шевелился. Другой — высокий детина, в кожаном комбинезоне, без шлема, бросил свой пистолет в снег и поднял руки. Он по-звериному смотрел на нас, обступивших его со всех сторон. Мы обыскали его, взяли документы и повели в деревню. Заместитель командира полка по тылу приказал отправить летчика в штаб дивизии. Его повезли под охраной.
Мы с Петром пошли к установке. По дороге я ему рассказал о том, как с Кравчуком приводили в порядок пулеметы, о старшине и его белом подворотничке.
— Кадровый, — заметил Петр. — Они все от нас отличаются.
Поле вокруг установки чернело свежими воронками. Трудно было представить, как здесь могли уцелеть люди. Но они не только уцелели, а сражались и сбили немецкий бомбардировщик, который все еще чадил на белом поле. На одного стервятника и трех асов стало меньше. Один из них так и не выбрался из горящего самолета.
Старшина тряпкой протирал пулеметы. Боец набивал ленту патронами. Двое из расчета лежали на снегу, укрытые одной шинелью.
— Молодцы, — сказал я громко, чтобы слышал старшина.
— Не слышит он ничего, — ответил боец, — Контужен… Да хорошо, что еще так отделался!
Мы с Петром подошли к старшине и пожали ему руку. Он ничего не сказал. Только глаза у него затуманились и покатились крупные слезы. Старшина продолжал исступленно протирать тряпкой пулеметы, словно готовился к инспекторскому смотру. Потом мы помогли ему заправить ленты и попробовать установку в работе. Пулеметы работали безотказно. Старшина в благодарность молча пожал нам руки.
Потом он подвел нас к убитым, откинул край шинели. На нас смотрели застывшие глаза на суровых, побелевших лицах. Голова одного из них была в запекшейся крови. Старшина показал рукой в сторону, где дымился сбитый самолет. Мы его поняли. Это была их работа.
Как мы ни торопились с Петром, но Кравчук встретил нас с недовольным видом.
— Долго болтались! Принимайтесь за дело. Слышите? — и кивнул в ту сторону переднего края, где нарастала перестрелка. — А вы по гостям ходите…
Мы с Петром сразу же принялись за ручные пулеметы. И так же неистово их оттирали, приводили в боевое состояние, как и старшина свою установку.
Короткий зимний день был на исходе, когда над нашей деревушкой, над небольшим ее гарнизоном, опять появились немецкие самолеты. И все началось сначала. Только самолеты на этот раз держались гораздо выше обычного.
Как-то незаметно в прифронтовые леса пришел апрель.
Волна за волной в весеннем небе плыли строем немецкие транспортные самолеты. Они снабжали сидевшую в «котле» свою армию продовольствием и всем необходимым военным имуществом, а на земле, на еще белых полянах, окруженных темными, молчаливыми лесами, не прекращались кровопролитные бои. Граница между днем и ночью исчезла. Бесконечно долго тянулись фронтовые сутки, но ни у кого никаких намеков на отдых. Некогда. Даже воспоминания о довоенном времени на ум приходили редко. Все довоенное куда-то далеко отодвинулось. Но истинная ценность того, что было до войны, начинала осознаваться только теперь, на войне.
По ночам мы с Петром без устали ползали по передовой, занимались своими обычными делами, конца которым не было видно. А днем начиналась самая горячка — немцы пытались до наступления распутицы прорвать окружение, а наша ударная армия стремилась во что бы то ни стало удержать их там и уничтожить.
Снег таял медленно, но уже чернели за лесом дороги и местами поля. По утрам стояли густые туманы.
Как раз в момент обсуждения довольно мрачных прогнозов на весеннюю пору в этих краях начальника мастерской вызвал заместитель командира полка. Кравчук быстро собрался, потуже затянул ремень на ватнике и уже на ходу обронил:
— Черт его знает, что придет в голову начальству в такой туман.
Он побаивался строгого майора и всегда пытался заранее разобраться, о чем пойдет речь, чтобы быть готовым к докладу.
Вернулся Кравчук хмурый. Чулков передал ему котелок с супом и ждал распоряжений.
— Вот что, — сказал Кравчук, — приказано собираться и быть наготове.
Разъяснений не последовало.
— А что нам собираться? У нас все собрано, — ответил Чулков. — Позавтракаем — и в бой…
Кравчук вытащил из кармана газету и протянул ее Чулкову, но тот, сославшись, что плохо разбирает мелкий шрифт, передал ее Петру.
— Слыхал? — обратился ко мне Петр, поднимая над головой листок дивизионной газеты.
— Что там?
— Мы тут сковываем огромную массу гитлеровских войск, которые нацелились обойти Москву с севера. Не выйдет, герры колбасники, мясники, лавочники, бауэры и всякого рода фюреры! Попались в мешок — и не выкарабкаться вам отсюда, — ликовал Петр.
Кравчук оторвался от котелка и, задержав ложку у рта, покосился на Петра. Он, кажется, что-то хотел ему сказать, но передумал или не хотел начинать разговор с ним, любившим поговорить. Кравчук же не терпел длинных разговоров. Иногда случалось небольшое отступление от этого правила, но происходило это редко и только лишь в отличном расположении духа.
— Значит, не зря мы тут с тобою, товарищ старший сержант, на брюхе ползаем! — продолжал Петр.
Кравчук хмыкнул неодобрительно. А Чулков, зная начальника, постучал ложкой о котелок, но Петр не унимался. Начал предлагать свои варианты разгрома и полного уничтожения окруженной немецкой группировки. Чертил на снегу шомполом расположение наших и немецких позиций, возмущался тем, что в газете не могли ни разу напечатать схему фронта для наглядности. Наблюдая за Кравчуком, я тоже попытался утихомирить Петра.
— Мало тебе наглядности на месте? — спросил я, чтобы охладить не совсем уместную горячность друга.
— Я плохо представляю ширину коридора, который отделяет окруженных от линии фронта.
— Сегодня пойдем в батальон и на месте шагами промеряешь, — сказал я без улыбки.
— Не упускай такую возможность, — добавил Чулков. — Потом представишь свои соображения в Генштаб.
Петр махнул на нас рукой, но угомонился.
Густой туман все еще держался. С переднего края доносились трели немецких автоматов и частые разрывы снарядов и мин.
— Рано проснулись, — сказал Кравчук, прислушиваясь к нарастающей перестрелке. Мы тоже стали прислушиваться к артиллерийскому налету, пытаясь определить, что происходит на участке нашего полка. Скоро снаряды замолотили по всей деревне. В дело вмешалась наша гаубичная батарея, которая стояла недалеко от нас. Телефонной связи со штабом полка у нас не было. Кравчук направил Петра на батарею узнать, в чем дело. Довольно плотный обстрел заставил нас подтянуться поближе к бревенчатому срубу и расположиться с тыльной его стороны. Петр возвратился с тревожной вестью — немцы прорвали нашу оборону. До нас докатилась такая ожесточенная трескотня автоматов, какой мы еще ни разу не слышали. Обстрел деревни нарастал. А наши соседи, артиллеристы, почему-то замолчали.
Кравчук распорядился приготовить на всякий случай пулемет. Мы с Петром вынесли из мастерской «максим» и развернули его в сторону, откуда приближалась стрельба.
— Быстро набить ленты, — приказал Кравчук. — Каждому по ленте.
Мы не набили еще и по половине, как от заместителя командира полка прибежал связной и передал распоряжение занять оборону на подступах к деревне, прямо против просеки, которая вела из леса к крайним разрушенным снарядами домам.
Кравчука мы оставили со всем имуществом на хозяйстве, а сами с пулеметом, коробками и лентами, прихватив ящик патронов, поспешили за деревню.
— А мне что делать? — спрашивал сердито Кравчук. — Куда со всем этим хозяйством? — показывал он на винтовки, пулеметы, подбитые пушки, боеприпасы. Связной пожимал плечами. На этот счет ему никаких распоряжений не отдавали.
Заместитель командира полка указал нам место в сухом малиннике, торчавшем из-под снега. Слева и справа от нас окапывались человек двадцать бойцов, собранных из тыловых подразделений. Майор сказал, что полк должен отойти на эти позиции и не допустить захвата немцами деревни. Мы с Петром принялись оборудовать огневую позицию, а Чулков занялся набивкой лент. Он пристроился метрах в пятидесяти от нас в заброшенной землянке, вырытой когда-то местными жителями вблизи огородов.