Григорий Семух – Последняя фантазия. Эндшпиль (страница 21)

— А слыхали, что новое переселение народов грядет? — забросил я новую тему в толпу, что собралась в трактире.

— Какое еще переселение? — недовольно загудели местные бородачи — в тутошних местах еще помнили как век назад император, сразу после завоевания этих земель, массово вывозил народ на другие территории. Зачем непонятно: может ассимилировать как-то хотели может еще чего, но местное население сгоняли с земель, заставляя бросать пожитки и угоняли в другие части безграничной империи. Только спустя лет эдак семьдесят, народ начал возвращаться в родные края(кстати попутно перерезав половину тех, кем заселили этот новый фронтир) и для местных тема переселения народов до сих пор была болезненной.

— Ну как же? — я пожал плечами, отчего пышный меховой воротник приподнялся и снова опустился, словно какое-то лежащее на моих плечах мохнатое животное тяжко вздохнуло, — западников, северян, с мест своих снимут. Там же война идет, перебьют чего доброго. Вглубь империи хотели переселить, да куда столько народу там деть? В густонаселенных-то местах. Повезут караванами туда где народу поменьше живет.

«Северяне» произнес я стараясь подражать местному акценту, глотая букву «С» и частично приглушая часть гласных на горловых смычках а частично растягивая, отчего слово звучало скорее как «евреяне» — те так уж точно сюда едут уже.

— Это куда? — кажется, уже зная ответ, спросил самый крупный, и, кажется, самый пьяный бородач.

— Да уж сюда, — я обвел руками трактир, словно говоря, что именно в этот вонючий, покрытый в три слоя тараканами кабак всех переселенцев и сгонят.

— Нечего им тут делать! — заревела пьяная толпа. — Отступники, неверные!

Тутошние южане и воображаемые северяне, о которых я рассказывал, традиционно друг друга недолюбливали. Горцы своих покойных предавали земле, иногда даже не закапывая, а просто унося подальше в горы, и считали, что души предков обитают в подземном мире. Северные же предавали своих мертвых огню и считали, что дым от погребальных костров превращается в облака, а предки, соответственно, обитают уже на небесах. Если всей остальной империи было в общем-то плевать кто куда девает свои трупы, то эти ребята с противоположных окраин ревностно отстаивали право верить каждый в свои сказки, хотя никто им, собственно, этого и не запрещал. На остальную империю, опять же, что тем что другим тоже плевать было, а вот друг дружку они ненавидели, и постоянно спорили на тему чья же сказка более правильная, и чьи воображаемые друзья более настоящие. Иногда сей бессмысленный спор даже выливался в кровавые побоища, пусть в последний раз это и было довольно давно.

Таверна загудела, поддатые бородачи затопали ногами, заорали — мысль о том что император переселяет к ним ненавистных иноверцев, не понравилась никому. На подобный эффект я и рассчитывал.

— А вы что не знали? — я деланно удивился. — Так сюда уже караван идет ведь.

— Какой караван?

— Мы с ребятами, — я обвел своих бойцов рукой, — обогнали его, когда ехали. Потому в караван-сарае и не встали, они туда планировали приземлиться, — использовал я местное слово, означающее временную остановку. — Не сильно опередили их, всего на день, пожалуй даже меньше. Это не переселенцы еще — небольшой караван совсем, это старшины северных, пока только местечко присматривают.

Зал снова загудел. Кто-то из вспыльчивых бородачей даже запустил в стену кружкой, от избытка чувств.

— Ну да, старшины, — я пожал плечами, — северяне богатые, наняли отряд имперской стражи, золотишко то у них всегда в избытке, ну и выдвинулись смотреть земли которые себе приберут… По слухам золота с собой везут, немеряно. Каждый из них весь семейный скарб волочет, подальше от войны. Так что чем те громадные сундуки на колесах набиты только предки ведают. Эх, пощипать бы их, — мечтательно затянулся я трубкой, набитой местной дурман-травой, — да поди справься с ними, ублюдки носатые целый гарнизон купили… Денег у них… Говорят их старшины даже нужники себе из золота льют.

Безусловно местные власти знали, что к ним направляется караван сборщиков податей, даже пытались что-то втолковать толпе, разгоряченной близкими врагами по вере(хотя скорее всего близким золотом) и обильным количеством вина, да только ничего у них не получилось.

Горожане и даже примкнувшие к ним селюки уже загорелись идеей, которую я, взяв на себя роль рассказчика, внедрял им в головы. Под конец рассказа я громко выматерившись на местном, не забыв помянуть предков и намекнув на то что «ложе делил» с мамами всех носатых северян, даже вышел во двор и сорвал рогожу с телег, явив собравшимся бочонки с вином и мешки дурман травы, отчего толпа радостно загудела. Раздавая пойло и курево, бросая в толпу мешочки с дуртравой, я начал пламенную речь, а под ее конец, даже сорвал рогожу с третьей повозки, демонстрируя сложенные штабелями клинки, и призвал поднять неверных на ножи.

Слабо окультуренные и вечно чем-то обдолбанные селяне уже делили промеж собой воображаемые сундуки с драгоценностями, соглашаясь с моими речами и наскоро сочиняя причину поубивать северян. В конце-концов, решив, что неверным тут не место, (а особенно очень богатым неверным) толпа, не дождавшись рассвета, поперла к караван-сараю в который в этот самый момент входил имперский гарнизон.

Пацанва бегала от дома к дому, вопя во всю глотку и вызывая горняков в поход во славу веры, раздавая, совсем бесплатно, бурдюки с крепким вином, туго набитые мешочки дурман травы и даже мечи из повозки, которую на благое дело пожертвовал странствующий купец, который и рассказал о приближении каравана, тем у кого своих не было. Хлипкий отряд местного графа толпа почти не заметила, и, незадолго до рассвета, прорвав тоненькую цепочку воинов феодала, пытавшихся ее хоть как-то угомонить, снесла забор окружавший территорию караван-сарая, выломала ворота, и, переворачивая попавшиеся на пути телеги других постояльцев, рванула в атаку на опешивший отряд сборщиков податей.

Обдолбаное и пьяное мужичье — благо и в вино, и в их курево я добавлял свою наркоту, сильно мощнее — были не столь уж серьезной боевой единицей, но численность спасала. Извечный их метод: нападать сильно превосходящей толпой, сработал и в этот раз. Защитники каравана, положив не меньше трети бородачей, все же дрогнули под напором, строй распался и превратился в множество отдельных схваток, в которых численное превосходство решало. Одурманенная толпа сбивала солдат с ног, налетала на каждого упавшего целым десятком, бешено воя и улюлюкая, подпрыгивая, готовясь в любой момент отскочить на безопасное расстояние, затаптывала тогами и буквально затыкивала ножами. Оставляла труп, иногда даже успев сорвать что-то ценное, и неслась дальше к огромным сундукам на колесах, которые, как уверял кочующий торговец, были доверху набиты золотом и драгоценными камнями.

Когда солнце показалось над горизонтом битва была закончена. Опьяненная бухлом и боем толпа, постепенно возвращалась к человеческому виду, и разочарование накатывало на нее, словно утреннее похмелье.

Золота в сундуках не оказалось. Северян в караване — тоже. Кочующий торговец куда-то пропал, а медленно остывающие бородачи, внезапно осознали себя посреди массового побоища и, разочарованно глядя вслед улепетывающим остаткам гарнизона — в основном всадникам — начали понимать, что натворили знатных делов.

Уцелевшие бойцы доберутся до одной из многочисленных придорожных крепостей, а откуда в столицу отправят птицу и сколько времени понадобится, чтобы из соседнего региона сюда прислали целую армию одним предкам известно.

Я, набросив маскировку на летающий корабль, завис над побоищем: еще один фитиль был подожжен, еще к одной бочке с порохом приближалась крохотная искорка, и насколько сильно рванет, я даже не представлял.

Империя казалась мне громадным, но неповоротливым левиафаном. Огромная, зубастая пасть твари могла проглотить целиком все что попадется ей на пути, толстая броня, что покрывала громадную тушу, была непробиваема, вот только нервные импульсы, от кончика хвоста до крохотного мозга, бежали слишком уж медленно.

Казалось, чудовищный левиафан сможет пожрать все, до чего дотянется, но поперек глотки вдруг встала кость, а толстую шкуру, под броней которую не пробить ни топором ни молотом, как оказалось, можно проткнуть тонкой иголкой, легко проходящей между пластинами брони. Каждый отдельный укол не мог навредить громадной туше, она его даже не чувствовала, но каждый укол, оставался крошечным очагом инфекции.

Зараза плодилась, вирус расползался по гигантской туше, пропитывал каждую мышцу и нерв, и разрушал левиафана изнутри. И пусть пока что эффект не заметен, но вскоре сгнившая плоть сползет с костей, истлевшая шкура не удержав внутри безмерную массу гниющего мяса, разорвется, и ядовитый гной выплеснется наружу, залив весь мир и уничтожив все живое.

Я покачал головой отгоняя промелькнувший перед внутренним взором образ. Я надеялся что этого не случится. Я надеялся что нервные импульсы дойдут до мозга раньше чем гангрена пожрет всю тушу монстра. Я надеялся что он отступит. Выплюнет добычу и отползет зализывать раны… Потому что не хотелось думать, о том, что будет в противном случае.