Григорий Родственников – Рождественские истории – 2024. Сборник рассказов (страница 2)
– Вот самого я тебя в темницу отправлю, – тиран хлопнул в ладоши и советник скукожился в ожидании кары, – кто там? Вина тащите!
Прислужница спешно вынырнула из какой-то ниши и поднесла тирану новый кубок. Тот понюхал вино, сморщился и отпил глоток. Советник перевёл дыхание и слегка расслабился.
– Ладно, пусть приведут. С ума сойти можно от тоски, скоро на колеснице начну по городу разъезжать и собак давить со скуки.
Вскоре стражники привели замурзанного мужлана в драном хитоне. Выдали ему сперва пару оплеух, потом дали арфу. Сиделец прокашлялся, подтянул струны и забренчал какой-то нудный мотивчик, подвывая с хрипотцой про невольничью сирую долю и про тоску по оставленной в горах ишачке. Ирод поперхнулся вином и вопросительно уставился на советника. Тот махнул свитком и стражник пере… ударил древком пики убогого. Певец охнул и посмотрел на стражника. Служивый размахнулся и врезал ему крепкий подзатыльник.
Почесав темя, певец заиграл мотивчик повеселее и хрипло заголосил про сочнозадых красоток-вифлеемок, про славные деньки и сладкое вино под жареного барашка, искоса поглядывая на солдата. Служивый повернулся и вопросительно посмотрел на советника. Тот воззрился на царя. Ирод вяло махнул пальцами и ободрённый певец продолжил свою балладу.
– Что там за волхвы-то, откуда они в городе взялись, м? – Царь отпил вина и посмотрел на советника, – чем они стражу-то привлекли? Пророчили чего?
– Право, даже и не знаю… – замялся тот, – стоит уточнить у начальника стражи… Там про какого-то младенца что-то.
– Да ладно, тащите сюда этих бродяг, послушаем, что они там плести будут.
Не успел сиделец доорать свою песню, как привели волхвов. Те сбились кучкой, словно бараны и испуганно оглядывались, дивясь дворцовой обстановке. Ирод допил вино, критически оглядел бродяг и, выбрав почище, указал пальцем:
– Ты! Валяй, ври свои бредни.
– Я? – Старичок робко оглянулся на товарищей и приблизился на шажок к тиранову ложу.
– Ты, ты. Чеши уже. Про Вифлеем там, про младенца… Долго мне ждать?
– Так это… Ага! – Старикан расправил свою козлиную бородёнку, слегка приосанился и принялся вещать: – И было видение, и были знаменя, что в конце последнего месяца в Вифлееме городе народится младенец мужеска полу… У простого плотника и жены его. То не простой младенец, о царь, то – волхв вытянул указующий перст кверху – новый Царь Израилев!
– Тьфу, опять за своё… – Ирод жестом велел наполнить кубок. – Вот что вы не угомонитесь никак, а? Что вы всё то да потому… Вот что ни оборванец, то с претензиями. Всё им царь нехорош, всё им нового подавай… Велю вот поубивать там всех новорожденных, будете знать, как каркать!
Тиран с отвращением посмотрел в кубок и отставил его прочь. Советник жестами стал показывать страже, чтоб те увели волхвов, но Ирод остановил его жестом и указал на певца. Стражник в очередной раз врезал тому затрещину и отнял арфу. Затем схватил за шиворот и поволок прочь.
– Там вели этих арабских баб намаслить погуще, пусть покривляются тут, – тиран вздохнул и снова принялся за вино, – да дудошников не зови – пусть с бубнами, а то с вами тут завоешь, как собака! Хоть бы одна какая-нибудь весть добрая приспела… Тоска! Душа праздника требует.
Волхвы о чём-то посовещались и давешний старикашка снова приблизился к царскому ложу.
– Ну? Чего тебе, падаль? Толкуй уже.
– Так мы ж вам благую весть донесли в Иерусалим! Праздник великий грядёт!
Ирод иронично вскинул бровь и жестом велел продолжать.
– С Рождеством тебя, царь!
Игорь завалов «День перед Рождеством»
Январское утро. Хмарь за окном светлела. Покалывало в груди.
Во дворе загавкала собака, скрипнуло крыльцо под лёгкими шагами.
Стук в дверь не был наглым. «Уже хорошо, – подумал я, шаркая в сени, – значит, не сосед алкаш похмеляться припёрся».
За дверью стояла барышня в балахоне не по размеру и косой в правой руке. Косовище белело свежим деревом, нож сверкал. «Литовка №5, – отметил я, – бабский инструмент».
– Сидоров? – спросила барышня, голубея глазами из-под капюшона.
– Угу, – буркнул я, – ты кто?
– Смерть, – ровно ответила она.
– А что молодая? – ухватился я за несообразность.
– Стажёрка, – тихо сказала девушка и густо покраснела.
– А где сама? – любопытствовал я.
– Шейку бедра сломала, в таком возрасте, сами знаете…
– Не повезло. Я-то Снегурочку ждал, но ты давай, проходи. Косу оставь.
Прошли в избу. Я зажёг газ, поставил чайник.
– Чайку? У меня пряники есть.
Присели, помолчали.
– Вы не думайте, я курсы окончила. На отлично, – опять покраснев, сказала Смерть.
– Первый, что ли? – догадался я.
– Да, – призналась она, глядя в стол.
В груди больше не кололо. Допили чай.
– Я пойду? – спросила девушка.
– Иди.
Хлопнула дверь.
Уныло серел сумеречный, бесснежный, никчемушный январь. Завтра Рождество…
Григорий Родственников «Рождественская ёлка»
Елейников блаженно жмурился на солнце и не подозревал, что к нему крадётся бородатый бугай в клетчатой рубашке и с топором. Словно суровый страж, таинственный дровосек встал по стойке смирно у шезлонга Елейникова и зашептал:
– Леонтий Егорович, вы бы уж того, отпуск подсократить бы надо, поди рассохлись уже весь на отдыхе… А на Родине у нас зима-зимушка, сугробы по пояс, морозы трескучие… Детишки заждались!
Елейников молча посмотрел на волосатого визитёра, прижал полотенце к груди, поправил очки, и как бы в задумчивости начал водить рукой по песку.
– Вот этого не надо, Леонтий Егорович… – успел укоризненно молвить бородатый лесоруб и получил в лицо отборную горстку песка.
– Право слово, Леонтий Егорович! – с обидой кричал он, гоняясь за проворным Елейниковым, и солнце ласково украшало бликами каждый взмах топора. – Не по совести это! Подрядились, так извольте соответствовать!
– Ненавижу зиму! – вопил курортник. – Я люблю море и пальмы! Оставь меня в покое, Кузьмич! Дай умереть в зелёном Раю!
В конце концов непокорный пляжник был пойман, стукнут обухом и упакован. Его наскоро запихнули в самолёт нежно-бананового цвета, махнули красным флажком перед разгоняющимися пропеллерами, и через восемь часов Леонтий Егорович Елейников был доставлен на своё место работы. Работал он рождественской ёлкой.
Аэропорт напоминал жестяную банку, и бывший курортник почувствовал себя упакованной в неё селёдкой. Тесно, неудобно и тошно. То ли дело морской простор, синеющий горизонт и одинокая яхта вдали…
Встречали двое: снеговик Сигизмунд Львович и его постоянная спутница – снежная баба София Дмитриевна. Круглобокие, искрящиеся, они тут же подступили с докладом.
– Холидейские опять активизировались, двое ряженых оленей пересекли границу и окопались в нашей мишуре, – негромко говорил Сигизмунд.
– Замечена прицельная распаковка подарков на третьей линии, – тихо вторила София Дмитриевна.
Леонтий Егорович принял тревожащие новости без должного пиетета, легонько изогнул бровь – мол, вот вы без меня все запустили? Узнаю, узнаю родные пенаты. Снова толчея, бестолковая суета, никчёмная спешка, глупый пафос начальствующих о важности мероприятия, а в финале сотня орущих сопляков, бегающих вокруг него и заглядывающих под пальто в поисках подарков…
Леонтий горестно застонал и уронил несколько зелёных иголок на коммерческий линолеум аэропорта.
Всю дорогу он смотрел в окно из чёрного мерседеса, и не видел заснеженного города, перед взором расцветала иная картинка: на янтарный берег накатывали лазурные волны, а на безоблачном небе ярко светило огромное апельсиновое солнце.
Кузьмич с тревогой наблюдал за ним и бормотал:
– Зря вы так, Леонтий Егорович. Вы это… того… взбодритесь. А то, не ровён час, не понравитесь распорядителю. Скажет другую ёлку искать. А это же всем погибель. Мы с Сигизмундом Львовичем и Софией Дмитриевной к вам прикреплены. Нас же сразу за порог…
Леонтий не слушал. Настроение было гадкое, унылое. Он сопел и продолжал ронять иголки.