Григорий Поздняков – Полет в никуда (страница 2)

Интерес к женскому полу, судя по нынешней молодежи, у меня проявился достаточно поздно. Как-то школьный приятель Юрка Казачков принес в школу эротические открытки. Да, именно эротические, о порнухе мы даже и не слышали. Это были очень старые фотографии дореволюционного периода, я первый раз увидел обнаженную женщину, и это произвело на меня неизгладимое впечатление. Меня это заинтересовало.

Спустя два дня я полез к отцу в комод, где хранились негативы тридцатилетней давности. Долго шаря, нашел негатив пере фотографированного эротического зарубежного журнала. Я моментально развел проявитель и фиксаж, занавесил шторы и погрузился в мир эротических грез. Я решил, что всем мальчикам нашего класса будет также интересно, как мне, и, размножив чудо-фотки, раздал всем одноклассникам. С этим-то и загремел в кабинет завуча. Моя мама краснела от стыда. Папа пару раз стеганул ремнем. И, в наказание, на месяц я был разлучен с фотоувеличителем. Мои приятели знали все это уже давно, и эротика на бумаге их не вдохновляла.

Леха Балда предложил мне посмотреть все это в натуре.

– Где и как? – спросил я.

–Где, где! В бане, конечно же, мы сегодня туда идем.

–Но, Леха, ведь женская баня находится на втором этаже, а мужская на первом.

–В женской бане сейчас ремонт, поэтому мужики моются по средам, а женщины по четвергам, а сегодня что?

– Четверг.

–То-то и оно, пошли, нас идет целая компания наблюдателей.

–Пошли, – без колебаний ответил я.

В девять часов вечера мы все встретились у бани. Начинается погружение в мир непознанного.

Единственное окно, которое было не замазано зеленой краской – очень маленькое, зато чуть приоткрытое, Все смотрели по очереди по пять минут. Богдашка засекал время, потому что только у него были часы. Когда дошла очередь до Богдашки, он аккуратно залез на подоконник и с ужасом крикнул:

–Алевтина, сучка, училка, смотрите какие у нее сиськи. Эта сволочь мне за четверть двойку поставила.

Он прыгает с подоконника, хватает комок глины, и в раскрытое окно швыряет эту гадость прямо в Алевтину.

В бане шум, визг, переполох. Выбегают работники бани, мы – врассыпную. Весь кайф из-за Богдашки сломан. За нами гонятся работники бани. Я слышу голос банщицы:

–Поздняков! Это ты!

Леха Балда в ответ орет:

–Это не он! Вы ошиблись! – он пытается меня прикрыть.

Дома был скандал. Отец кричал:

– Он извращенец!

Мать опять угрожала кабинетом завуча, хотя сама работала в этом кабинете.

Мой эротический мир пытались разрушить у меня на глазах. Но я крепчал, хотя и чувствовал себя, как обоссанный муравей. Я знал, что это только начало. Хотя, честно признаться, мне было очень стыдно. Я не мог понять, в чем дело, но сознавал, что это неправильно. Что в этом особенного, если меня интересовало обнаженное женское тело, – то, чего я никогда не видел и что представилась возможность посмотреть. Воспитание социалистической школы прививало мне, что обнаженное тело – это плохо, грязно и некрасиво. Мы же, пацаны, видели во всем этом совершенно обратную сторону медали. Мы хотели этого, искали этого всеми доступными и недоступными путями. Природа брала свое. Я до сих пор люблю обнаженное женское тело. Вид его толкает мужчину на подвиги, романтику. Хотя, если ты видишь его в избытке, это тоже плохо. Как писал Генри Миллер: «Если ты часто видишь голую женщину, то рано или поздно опять переведешь свой взгляд на лицо»

В детстве, да и, наверное, сейчас я всегда чувствовал одиночество. Подчас оно возникало у меня среди шумной компании, когда я просто замыкался в себе и ничего не мог с этим поделать. Меня спрашивали:

–Почему Вы такой грустный?

Ответ был всегда стандартный

–Я таким родился.

Одиночество – это изумительное состояние. Мне оно нравилось всегда. Я оставался один на один с собой, и мне было, о чем поговорить. Есть люди, которые не умеют общаться с собой, мне их очень жаль. Если у Вас возникает вопрос, я советую спросить ответ у себя. Он должен возникнуть из Вас, из Вашей глубины, из Вашего состояния прожитых жизней. Он обязательно найдется – ответ на Ваш вопрос. И не важно будет он правильным или неправильным. Важно, что Вы задаете вопрос себе и от себя же получаете ответ. Мне кажется, что это прекрасно, это верно, это правильно.

Я никогда не мог найти собеседника, с которым мне не было бы невыносимо скучно: ответы и вопросы… Общение с людьми мне казалось неинтересным занятием. Немногие могли мне дать то, что я искал. Но люди, в нынешнем своем состоянии, мне кажутся скучны до безумия. Это какая-то арифметическая задача, в которой «равно» приписывают «все равно».

Когда я учился в школе, то ненавидел запах жженых перьев, суп рассольника, отказ девушки, которую приглашают на танец (ведь это так просто потанцевать в течение трех минут и осчастливить человека, который хочет быть счастливым). Я ненавижу пересказывать фильм и отмечать собственный день рождения, принимать подарки и чувствовать себя обязанным человеку, который тебе этот подарок вручил. Все эти вещи я ненавижу!

Любил ли я?! Была ли у меня первая любовь, не знаю. Мне кажется, что была. Когда я всерьез стал заниматься фотографией и готовиться к поступлению во ВГиК, я нашел модель, ее звали Светой. Наверное, я влюбился не в нее, а в ее глаза. Меня всегда поражали в девушках глаза. Глаза – это душа человека. В глазах всегда отражается прожитая и непрожитая жизнь. Форма глаз, цвет глаз, ресницы, прикрывающие глаза, закрытые глаза, изумленные глаза – это все жизнь, и это не перепутаешь ни с чем. В последствии, когда я общался с женщиной, я всегда обращал внимание именно на глаза, а значит, смотрел в ее душу. Я чувствовал себя магом, который умеет не только смотреть в глаза, а заглядывать гораздо глубже.

Я никогда не целовал Свету, но ее глаза были для меня важнее поцелуя, и, когда наши взгляды встречались, то испытывал состояние большее, чем оргазм. Эта любовь была безответной. Без слабой надежды на взаимность. Ей нравилось фотографироваться у меня. Ведь к тому времени я мог держать свою фотовыставку в местном кинотеатре «Победа». У нее был парень, этакий «драчун» и «хулиган» местного значения, и она гордилась этим знакомством. Я же горд был тем, что просто фотографировал ее. Я ловил ее взгляд на танцах, в школе или просто на улице. Я снимал пленку за пленкой, лишь бы она смотрела в мой фото искатель. Это был восторг. После фотосъемок я провожал ее до дома, строил планы на свое будущее и неохотно делился с ней. Но она тихо и вкрадчиво говорила:

–У меня есть жених и мне с ним хорошо.

Позже я узнал, что она вышла за него замуж, родила от него двух детей.

Вот так и закончилась моя первая любовь. Но она всегда останется в моей памяти.

Детство возникает какими-то отдельными вспышками, которые навсегда врезаются в твою жизнь. Эти яркие мгновения я и пытался описать. Возможно, это будет интересным для более детального описания, но я задумал сей трактат немного о другом. Хотя мне кажется, я еще не раз обращусь к своим воспоминаниям, которые навсегда остались во мне и сформировали мою нынешнюю жизнь.

Состоялся серьезный разговор с моими родителями. Они пригласили меня в большой зал. Хочу оповестить моих читателей, что жил я в двухэтажном доме, с тремя спальнями, верандой, гостиной и большим залом. Вот в этот зал я и был приглашен.

–Ты, действительно, хочешь поступать во ВГИК или это просто твоя фантазия?

– Да, мама, я хочу творить и хочу поступить в тот ВУЗ, о котором я так долго мечтал.

– Гриша, но ты хотя бы имеешь представление о том, что там 20 человек на место?

– Мама, я знаю, чего я хочу.

– Хорошо. Отец, покупай билеты, мы едем в Москву.

Так, после десятого класса я поехал поступать во ВГиК. Ведь я считал себя гениальным, и никто кроме меня не сможет снять то, что я задумал. Любая операторская работа, включая известных мэтров операторского искусства, для меня была не более, чем неудачная фотография любителя. Я – гений, вы только меня поймите. «Я – гений»,– звучало у меня в сердце. Но, как бывает у всех гениальных людей, их, как всегда, никто не собирается и не желает понимать. Так оно и вышло. Я попал на прием действительно к мэтру фотографии. Это была Лидия Павловна Дыко. Известнейший оператор, родоначальник советского операторского киноискусства. Она снимала фильм «Суворов», была ассистентом на фильме «Чапаев». В общем, это был кит, на котором держалась вся советская кинематография. Она, с легкой руки, у себя в кабинете забраковала 90% моих снимков. Оставила два для того, чтобы я не огорчался. И сказала:

– Молодой человек, сколько Вам лет?

– Шестнадцать, – нерешительно ответил я.

– Вам нужно много и очень много работать, поймите меня правильно. То, что Вы содрали с моей книги «Фотокомпозиция» лучший мой снимок, хоть и льстит мне, но не делает чести Вам, придумайте что-нибудь сами. Надеюсь, что Вы меня понимаете правильно. До свидания. Жду Вас в следующем году.

Как я вам уже говорил, гениальность была не принята. Гений потерпел

полное фиаско. И сразу же возник вопрос. И не просто вопрос, а гамлетовский: «Быть или не быть?». Моя мама человек практичный, и она, со всей твердостью своего характера, ответила: «Быть».

ВГиК – это было для меня недосягаемое, огромное и святое. Я помню, с каким трепетом я поднимался по ступеням этого заведения. Тяжелые двери открывались с большим трудом. И вот я в храме кино. Прохладные коридоры, суетящиеся студенты, мудрые и великие преподаватели, в отличие от студентов они ходили важно и размеренно по коридорам института кино. Я чувствовал себя очень неуверенно и робко. Крался по ступеням, осторожно подходил к каждой двери, всматривался в лица и, с каким-то восторгом, узнавал знаменитостей, о которых читал в журнале «Советский экран».