Григорий Медынский – Ступени жизни (страница 81)
Как можно не замечать этого, если оно на виду, если само бросается в глаза и звучит на весь мир?
Не слепые!
Вот я иду мимо строящегося дома и вижу размашистую надпись белой краской: «Здесь работал Афонин». Это не казенная Доска почета, это подлинный, нутряной голос трудовой гордости.
«Что им надо? Мы хотим жить. Мы хотим работать. Мы никому не хотим зла!» — так в одном из колхозов сказала по адресу наших недругов простая женщина-колхозница. В Великой Отечественной войне она потеряла мужа и с помощью колхоза воспитала четырех сыновей и дочь, и потому вырвался из ее груди этот возглас — сплав боли, упрека и гнева.
Разве к этому возгласу не присоединяются все матери мира, все честные граждане земли? И разве не эту идею мы несем в мир?
Да, люди хотят жить! Люди хотят работать! Люди хотят украшать землю! Люди хотят видеть в нашей планете мирный дом с чистым, ясным и дружелюбным небом над головою. Чтобы звенел детский смех на земле, чтобы на вечерней заре слышалась девичья песня и чтобы утром запевал симфонию труда хотя бы символический фабричный гудок. Потому что только тот, кто трудится, кто создает, может ценить то, что создано, только тот может по-настоящему любить землю, и то, что есть на земле, и жизнь, и человека.
Ведь что такое земля сама по себе, без человека? Материя. Пылинка во Вселенной, подобная многим и многим. Астрономический объект. И только человек выделяет землю из ряда небесных тел, только его существование поднимает ценность ее; потому что человек — это мир, познающий самого себя, человек — это мир, совершенствующий самого себя, это — вершина развития мира.
А потому весь смысл развития земли, вся его философия и подлинная романтика заключается в ее преобразовании в интересах человека, трудом человека и его разумом. Потому-то человечество в свое время и увидело в нас себя, свое достоинство, свои возможности и надежды, стрелку, указывающую направление движения. Теперь это уже не стрелка. Это — сила, это — сама жизнь, реальность, это существует и действует. Это — наши стройки, индустриальный рост и вообще полное, до неузнаваемости, преображение страны, полеты в космос, но прежде всего, по-прежнему, наши великие принципы и идеалы. И я в это верю.
Но я вижу «то» и вижу «это», потому что я не слепой, но я и не хочу быть слепым, ограничиваясь только внешними, «казовыми» сторонами жизни. Веришь? — я от многого стараюсь при этом отвлечься, отвлекаюсь от одного, отвлекаюсь от другого, от третьего, я даже создаю себе теорию, что нельзя, чтобы все было хорошо, без сучка и задоринки — это было бы сверхъестественно, этого не может быть. Но есть вещи, отвлекаться от которых нельзя, несовместимо с человеческим достоинством и от которых нельзя закрыться никакими розовыми очками, как вслед за восторженным «Ах!» нельзя иной раз не сказать честное и мужественное «но»… Но тогда выступают «ревнители»:
— Ах, тебе все не нравится?!
Почему все? Все хорошее нравится, все плохое — нет. И не нравится все «оптом», «гамузом», когда в одну кучу втискивают и плохое и хорошее и все это объединяют одним святым, неприкосновенным словом.
Мне не нравится, когда забывают или не замечают, что одни строят социализм, другие — безобразия в социализме. Этим приемом пользуются проходимцы и близорукие невежды. Первые используют его для маскировки своих темных дел и махинаций, а вторые… О них очень хорошо словами Крылова сказал Ленин: «Услужливый дурак опаснее врага». И когда такой «умник» сталкивается со сложностями, он, смешивая критику с клеветой, начинает истошно вопить: «Не трогайте социализма!» «Умнику» объясняют, что анализ недостатков делается именно для социализма, чтобы навоз и грязь не залежались и не начали смердеть. Разве от улучшения того-то и того-то социализм становится хуже или перестает быть социализмом? Но тот упрямо стоит на своем или отмалчивается.
На то он и «умник»…
Поясню примером.
Когда я прочитал, что в Узбекистане строится гигантский текстильный комбинат, на котором горы собранного хлопка будут перерабатываться в эшелоны ситца, — мне это нравилось. А когда я узнал, что один из корпусов этого комбината, почти накануне пуска, сгорел в течение какого-то часа, потому что одни начальники не сговорились с другими начальниками и потому не была своевременно готова противопожарная система, — разве могло это мне понравиться? А разве кому-нибудь это может нравиться? Значит, можно ли тогда обойтись без этого корректирующего «НО»?.. Ведь это же элементарно! Азбука мысли и азбука логики. И я не знаю, как назвать того, кто пренебрегает этой азбукой? Может, ты знаешь?
А отсюда во всей своей сложности вырастает понятие и понимание патриотизма в его двух исторически сложившихся у нас толкованиях: патриотизм застоя и патриотизм развития. Первый — это славянофильство:
а второй — противостоящая этому хвастовству, прогрессивная и единственно разумная концепция, которая проходит через всю историю русской общественной мысли, начиная с Карамзина:
«Патриотизм не должен ослеплять нас; любовь к отечеству есть действие ясного рассудка, а не слепая страсть».
И дальше — Белинский:
«Патриотизм состоит не в пышных возгласах и общих местах, но в горячем чувстве любви к Родине, которое умеет высказываться без восклицаний, и обнаруживается не в одном восторге от хорошего, но и в болезненной враждебности к дурному, неизменно бывающему во всякой земле, следовательно, во всяком отечестве».
Некрасов:
«Любовь к отечеству заключается прежде всего в глубоком, страстном и небесплодном желании ему добра и просвещения, в готовности нести ему на алтарь достояние и самую жизнь; в горячем сочувствии ко всему хорошему в нем и в благородном негодовании против того, что замедляет путь к совершенствованию».
То же самое — и Чаадаев, и Герцен, Менделеев и многие другие. Ну и, конечно, прежде всего Ленин.
Но не со зла и не для зла повторяю я все эти мудрости мудрых, не для ослабления, а для усиления значимости наших, видимых всему миру достижений. Потому что по этому принципу, по этим критериям, всеобщим критериям, происходит и всеобщее колебание стрелки — «там» и «тут», внутри и вне.
Мы живем в эпоху великого размежевания — человечество на распутье. Две воли, две силы, два направления, два начала борются в мире, в истории и во всей жизни. Злой воле, тысячелетиями давившей их, люди противопоставляют свою, крепнущую, подлинно человеческую волю, добрую, нравственную, единую во множестве ее проявлений.
Да, добрую, потому что жизнь показала, что только добрая воля решает судьбу всех принципов и учений, И единую, потому что человечество становится, все более становится — ну, пока, конечно, если не семьей, то организмом, системой, совокупностью, в которой, вопреки всем противоречиям, все сопряжено и все взаимосвязано, и события на одном полюсе эхом отзываются на другом. Внешнее и внутреннее, «наше» и «ихнее», общее и частное, экономическое и психологическое, научное и художественное, политическое и этическое, высокое и низкое, честное и подлое включаются в общую цепь, в общий процесс преодоления — в той или иной форме — классовых и нравственных барьеров и вызревания того нового, к чему сложно и натужно, но неизбежно идет человечество, и я уверен, что придет. А все это тем более и в первую очередь относится к нам, стоящим на самом виду, на самом ветру, на самом «бую» мировой жизни. На нас смотрят и по нас измеряют колебания «стрелки». История возлагает на нас ведь не только лавры, но и бремя ответственности за воплощение возвещенной нами Правды Века.
Возвращаясь к себе, могу ли я пройти мимо письма, начинающегося словами:
«Я обращаюсь к Вам, потому что одолела тревога, даже смятение, возникают вопросы, на которые никто не может или не хочет ответить».
Могу ли я его просто положить в стол?
Да, такова судьба писателя, — по выражению Блока, «трудная, жуткая, коварная судьба».
«Писатель больше всех должен тревожиться и волноваться, — продолжает он дальше, — он волнуется за многих людей, он бунтует для многих».
И хотя иной раз его роль стараются сузить до границ слепого проводника и пропагандиста сиюминутных и общеизвестных истин, но от этого сплошь и рядом получается только то, о чем так точно сказал Твардовский:
А я бы сравнил наше строительство этой «сказочной были» с работой скульптора, который берет глыбу мрамора и, отсекая от нее ненужные куски, овеществляет свой замысел, идею и образ, лежащий в основе всей работы. И как бы ни была глубока идея и как бы ни был величествен замысел наших великих предков и провидцев будущего, начиная с Кампанеллы, Томаса Мора и кончая Марксом и Лениным, он остается и останется неосуществленным, пока не будут отсечены и устранены искажающие и мешающие его осуществлению осколки.
Так же решается, на мой взгляд, и проблема оптимизма, на котором ты поставил ударение. Нет, не биологического, как у Мечникова в его «Этюдах оптимизма», а жизненного, социального и исторического, столь естественного с точки зрения принципов нашего общества и в то же время столь осложненного в практике жизни. А принципиальное решение этой проблемы с наибольшей, по-моему, полнотой и точностью дал наш советский академик, физиолог, лауреат Ленинской премии А. А. Ухтомский: