Григорий Медынский – Ступени жизни (страница 73)
Спор завязался почти с самого начала, с атаки моего оппонента на формулы Маркса — «характер человека создается обстоятельствами» и «бытие определяет сознание».
«Здесь уже нравственное начало играет приниженную, подчиненную роль, — говорит он. — О каких нравственных ценностях можно вести разговор, когда вся моя жизнь подчинена обстоятельствам, а то чудо человека, о котором Вы говорите (рождение моральных ценностей), есть всего лишь куча мертвой материи».
Вторая точка спора — личность и общество.
«Проблема общества решается в проблеме личности, а никак не наоборот, что вытекает из Ваших рассуждений. Личность есть первичная ячейка общества. Если вопрос борьбы добра и зла не решится положительно в личности, тем более он не может решиться в обществе.
Личности людей — это кирпичики в общественном здании. Чем больше крепких, полноценных кирпичиков заложено в строительство здания, тем крепче само здание. И наоборот, чем больше в нем слабых, неполноценных кирпичиков, тем оно слабее и ненадежнее».
С ответом на этот вызов я, конечно, не замедлил:
«Я согласен с Вами в той роли, которую Вы отводите личности, хотя с оговоркой.
«Личность есть первичная ячейка общества, — говорите Вы. — Личности людей — это кирпичики в общественном здании». Но «кирпичики» предполагают механическое соединение, когда на самом деле личности находятся в постоянном и очень сложном взаимодействии и друг с другом, и с тем, что получается из этого взаимодействия, т. е. с обществом.
К тому же термин «кирпичики» предполагает пассивность, в то время как личности активны в этом процессе общего взаимодействия. Поэтому я бы предложил другую формулировку: «человек — это элемент общества», элемент активный и творческий. Поэтому борьба за личность, за «элемент» и есть борьба за нравственную атмосферу общества.
Не согласен я с Вами и в понимании сущности человека. Это вовсе не «куча мертвой материи» — как Вы это, по-видимому, приписываете мне, и не «духовное существо», как утверждаете Вы. Да, это материя, но создающая из себя в ходе исторического развития те «духовные», как их принято называть, ценности, в том числе, кстати, и заповеди Иисуса, в которые верите Вы как в богоданные. И поверьте, Сергей Александрович, что это не принижает, как утверждаете Вы, а возвышает человека: он не исполняет «страха ради иудейского» преподанный ему свыше закон, а сам создает его, свои идеалы, цели и стремления и сам ищет и прокладывает пути-дороги к их осуществлению. Разве это не возвышенно?
Впрочем, это тема для большого разговора, который у нас, вероятно, получится. А пока позвольте пожелать Вам всякого добра».
А прочитав в ходе дискуссии мою «Трудную книгу», мой оппонент нашел нужным сделать свои замечания и по затронутым в ней вопросам.
«Вы пишете: «Нельзя утверждать добро, не ниспровергнув зло», — говорит он. — Здесь подразумевается борьба со злом в обществе. Здесь все внимание сосредоточивается на следствии и остается в тени сама причина, т. е. личность, в которой, собственно, и рождается и добро и зло.
Вы избегаете психологического анализа затронутого вопроса и становитесь в своих рассуждениях на позицию объективизма.
Преступность — это открытая, видимая форма проявления эгоизма. Но его ничуть не меньше, а может быть, и больше проявляется среди нас в невидимой форме. И еще вопрос: какой из них более опасен и не первый ли порождает второй.
Эгоизм является носителем всякого зла. Значит, чтобы утвердить добро, нужно низвергнуть эгоизм. Это видоизмененная Ваша формула. Но где, в окружающей среде или внутри нас самих? Вот вопрос…
Следуя высоким принципам гуманизма, Вы приобрели моральное право смотреть на проблему преступности как на борьбу за самое личность, как за возрождение в ней нравственного начала. В этом большая ценность Вашей книги. Этим Вы сыскали любовь тысяч сердец, которые невольно потянулись к Вам со своей жаждой к истине.
Многочисленными письмами читателей и заключенных Вы убедительно доказали, что «уважать человека нужно»; что проблема личности имеет сложную и многогранную зависимость от состояния общества, от жизненных обстоятельств и, главное, от своего нравственного начала.
Рассматривая вопрос преступности с позиции гуманизма, Вы приходите к выводу, что путем насилия над человеческой личностью зло не уничтожается, а лишь видоизменяется, принимает новый, еще более зловещий характер.
И здесь нравственное начало в каждом человеке становится краеугольным камнем, решающим в деле торжества добра над злом.
Таким образом, Вы вплотную подошли к формуле:
Но поскольку эгоизм олицетворяет в человеке все его физиологические потребности, Вы не можете отрицать всю его важность.
Признавая вышеуказанную формулу, Вам бы пришлось признать в человеке высшую духовную силу, олицетворяющую собой нравственное начало. С одной стороны, Вы не можете отрицать всю важность нравственного начала; с другой стороны, Вы не можете противопоставлять эгоизму наличие другой, высшей силы, которая фактически только одна и может одолеть эгоизм».
Передо мной открывался, таким образом, довольно умный и ловкий противник, с которым вульгарной формулой «бога нет» не обойдешься, и затронутые им вопросы о материализме, эгоизме и нравственном начале приобретали некую глубину, остроту и… запутанность. Все это заставило меня изложить свое понимание всех этих проблем.
«Прежде всего два слова насчет «Америки», которую я якобы решил открыть. Нет, Сергей Александрович, никаких «Америк» я открывать не собираюсь, я просто хочу осмыслить вопрос о нравственности с позиций нашего времени, — ведь Вы не можете отрицать, что вопросы эти вечные, и каждая эпоха, и каждое поколение решает их заново, что-то принимая и что-то отбрасывая от опыта, прежнего опыта человечества, и что-то привнося свое. Также это приходится делать и нам, особенно сейчас, когда вопросы нравственности силою вещей выдвигаются на первое место. Вот в этом и заключается моя цель: поставить вопросы нравственности в фокус общественного внимания.
Тем более не могу я принять Вашего положения: «С древнейших времен известно, что человек — духовное существо». Откуда это Вам известно? Нам известно одно: что со времен древней греческой философии идет борьба между одним и другим пониманием человека. Да, сначала мысль о материалистическом понимании и толковании мира и человека только лишь слабо брезжила, не имея для этого пока достаточных фактических обоснований, но ведь и восходящий день сначала только чуть брезжит где-то на краешке неба, а потом разгорается, и ничем его уже не остановишь, потому что непобедимы материальные законы его пришествия — вращение Земли.
Так же непобедимы и законы развития человеческого разума, которые, по мере накопления знаний, неумолимо подтачивали казавшееся вначале крепким, как вечность, здание идеализма и обосновывали шаг за шагом, век за веком, укрепляли, может быть, слабую вначале, но гениальную догадку первых материалистов.
Нет, человек — существо материальное. Но в том и заключается его величие, что в развитии своем он поднимается над своей материальной, животной, как Вы сами выражаетесь, природой. Кроме еды и прочих физиологических потребностей у него появляются высшие понятия и стремления, вернее — развиваются, так — как в элементарной, примитивной форме что-то подобное можно наблюдать и у животных (инстинкт долга и преданность у собаки, супружескую верность у орла, самоотверженность птицы в защите своих птенцов и т. д.). Это все, конечно, инстинкты, зародыши, но зародыши, открывающие возможность подняться над чисто биологическим инстинктом самосохранения и стремления выжить. И вот вы входите в лес, и у вас перед глазами назойливо вертится птица, усиленно чирикает, пищит, чтобы обратить на себя ваше внимание, с опасностью для своей жизни стараясь отвлечь вас от спрятанного где-то поблизости гнезда. Хотя в то же время есть кукушки, разбрасывающие яйца по чужим гнездам, и есть свиньи, поедающие своих детей.
И не здесь ли нужно искать начало того водораздела, который много позднее у человека превратится в водораздел между добром и злом? Это будет тогда, когда он, живя в обществе, придет к мысли, что на поедании детей и вообще себе подобных жизнь строить нельзя. Это будет тогда, когда, живя в обществе, он разовьет в себе общественные, высшие понятия, чувства и стремления — к знанию, к добру, справедливости. А так как эти понятия и чувства будут находиться в вопиющем противоречии с биологической первоосновой человеческого бытия, то они будут казаться чудом, божественным наитием, законом, данным свыше. Ведь и гром с молнией казались тогда тоже голосом с неба. Таким же голосом неба показались ему и заповеди любви: «Все, что желаете, чтобы делали для вас люди, то делайте и вы им». Это закон общественной жизни, которому религия дала свою религиозную форму. Но эта форма распалась, пусть не распалась, распадается, но она исторически обречена, это процесс, который никакими заклинаниями не остановишь. Но общественная жизнь остается, и нам нужно строить ее на новых началах, на сочетании нравственного начала, выработанного в процессе развития человечества, и тех новых условий и обстоятельств, в которых современному человеку приходится продолжать свое великое дело создания духовных ценностей.