Григорий Марк – Судный год (страница 9)
– Ничего этого не было. Ей просто показалось… – Ответчик рассеянно щурится, словно его разбудили посреди ночи, и отвечает на какой-то вопрос. Губы движутся сами собой. Без моего участия произносят свои неубедительно вежливые фразы… Все ж таки для ничего не слышавшего слышал я достаточно хорошо.
Клерк (отрабатывает стандартную подпрограмму, голос официальный – гвоздем по стеклу): «Она сказала… он сказал… Дело о запрете обвиняемому Грегори Маркману подходить к Истице Инне Наумовской передается в суд. Будет рассматриваться второго октября этого года». Юридическая машина неумолимо набирает обороты.
Все «слушание» заняло меньше трех минут. (Ну что можно за три минуты услышать?! Даже если вслушиваться. Да и слышать-то было нечего… «сказала… сказал»…
После соломонова решения клерка Истица долго смотрит на (сквозь?) клерка; наверное, совсем не понимает, что произошло. Открывает и сразу же закрывает рот. Судорожно сглатывает. Все еще мысленно пережевывает, пробует переварить судебное решение. Страдальческий тик мечется, не находя себе места, по щеке, неровно присыпанной электрическим светом, будто она судорожно пытается сбросить прилипшую к щеке гримасу и никак не удается. Проходит еще одна бесконечная минута, и на лице остаются только огромные глаза с белыми точками в вороненых провалах зрачков. Глаза эти теперь выпучены от напряжения, словно на них давят изнутри сжатые пружинки. Вот-вот, как в страшном мультике, выскочат они навстречу мучительнице с массивной золотой цепью на горле и, качаясь, повиснут в пустоте отдельно от Истицы.
Полутемный коридор, где волнами ходят вооруженные папками и конвертами неприметные наемники из юридической армии Массачусетса. Я с трудом разглядел на другом конце свою Истицу, которая прижалась к стене и, раскачиваясь, что-то читала на ней. Зыбкие очертания фигуры, наполненные переходами света и тени, издали напоминают засушенный дубовый лист, выдранный из школьного гербария и неизвестно каким способом воткнутый в каменный пол.
Может, поговорить с ней? Попытаться убедить ее, что это просто недоразумение?) Быстро взвесил «да» и «нет». «Нет» уверенно перетянуло. Вовремя кликнуло, что высокий суд запретил к ней подходить. Даже если бы и не было этого нелепого запрета, все равно бы не подошел.
7. С Лиз в кафе. Даже не приглашение, но просьба
В этот раз уже хорошо подготовился. Пришел за пять минут до конца рабочего дня. В качестве предлога – попросить найти защитника. Я живу в Бостоне недавно. Раньше с американским законом дел никогда не имел и ни одного адвоката здесь не знаю.
И снова еще до того, как она подняла взгляд, успел поразиться странному контрасту между казенной атмосферой офиса помощника государственного обвинителя и этой женщиной, сидящей за уставленным телефонами и компьютерами секретарским столом. Вдруг возникло совершенно нелепое желание подойти, взять за руку и, ни слова не говоря, увести отсюда. (Интересно, что бы она сделала?) И ни на секунду не мелькнуло у меня, что сейчас начинается еще один процесс, гораздо более увлекательный и гораздо более опасный, чем телега, которую настрочила на меня Истица.
– Ну и почему же вы не заходили все эти дни?
– Я должен был зайти? – Я пожал плечами и спрятал улыбку.
– Разумеется! – Невиданные глаза ее светятся спокойной, чуть насмешливой уверенностью. Тени кинематографически длинных ресниц плывут в радужной синеве, вычерняют ее.
Похоже, она уже не сомневается в том, что со мной происходит… А может, просто по-бостонски вежливо преувеличивает свои эмоции, а я тут же придумал себе невесть что? Откуда мне знать, что чувствует эта женщина, живущая в совсем другом мире?
Поиски подходящего ответа ни к чему не приводят, и выстреливаю первое, что приходит в голову:
– Так я и выполняю свой долг. – Понимаю, что начал с фальшивой ноты, киксанул, как говорили в детстве, замолкаю и сержусь на себя. Мне всегда не хватало легкости в разговорах с женщинами. А уж на английском тем более… Неловкая пауза, которая явно доставляет ей удовольствие. – На самом деле… пришел попросить вас… помочь…
Вот Спринтер уж точно бы придумал, что сказать сейчас. Любую женщину мог уболтать. А я… Странно. Много лет мы живем с ним на разных концах земли. И не так уж близки были последние годы. Но привычка проверять все, что вижу, его глазами, спрашивать себя, что он бы сделал на моем месте, осталась.
– Я совсем не собиралась над вами смеяться. Только у вас такой торжественный вид…
Прозвучало это так, будто она сразу вся придвинулась ко мне. Еще не произнесено было почти ни одного слова, а мы уже, сами того не замечая, вслепую двигались навстречу друг другу.
«Какой дурак все-таки! – быстро одернул я себя. – Размечтался! Что у меня с ней общего? Она – богатенькая раскованная дама титульной национальности. А я скучный иммигрант с плохим английским. Чтобы чего-нибудь добиться, нужно, наверное, хорошо знать обычаи высоколобой бостонской аристократии, которые они тут сотни лет отрабатывали, быть очень чутким к перепадам ее настроения. Ничего этого не умею. Даже собственные настроения часто различить не могу, просто плыву внутри, даже не пытаясь понять. А уж тем более…»
Я не представляю, что еще бы ей сказать, – боюсь нарваться на насмешку – и на всякий случай наобум усмехаюсь… мало ли чего… Потом вытягиваюсь, прикрываю веки и делаю глубокий вдох. Отчаянно пытаюсь прислушаться к голосу разума, но тот упрямо молчит. Как обычно, когда обращаюсь к нему напрямую. И жду. (Я узнаю потом, мы оба тогда ждали.) Наконец, сложив руки по швам, словно собираясь прыгнуть очертя голову с вышки солдатиком в холодный омут, бормочу:
– Может, мы могли бы выпить чашку кофе? Я рассказал бы подробнее о своей просьбе.
Лиз, не отрываясь, смотрит на меня, точно предлагает читать по своим сияющим распахнутым глазам. Во взгляде что-то, чего не было в словах. Танцующий отблеск, будто в глубине вспыхнул костер.
– Уверена, вы выиграете свое дело.
– Не знаю…
– Ни один здравомыслящий судья, увидев вас, не поверит, что вы способны преследовать беззащитную особу или угрожать ей… Ну что ж…
У меня вдруг возникает чувство, что правильно ответил на очень важный, хотя и не заданный вслух вопрос.
Мы сидим в маленьком, всего на три столика, кафе напротив здания суда. Уютная струйка пара восходит от чашки, прижатой к ее полуоткрытому рту, вьется вокруг оживленного, усеянного еле угадываемыми веснушками лица. Я замечаю сдвоенный блеск распухших, немного вывернутых наружу губ, длинную холеную кисть, бледные вены на тыльной стороне ладони. Голубая англо-саксонская кровь струится по тоненьким сосудам под загорелой кожей.
И все настойчивее подбирается вкрадчивый запах ее духов. Узкий раскачивающийся мостик над пропастью шириной в Атлантический океан. На другом его конце неожиданно оказывается наша комната на Чайковского. В одно мгновение проношусь по этому мостику, распахиваю дверь и вижу сверкающую елку, проросшую из снежной, усеянной иголками ваты на полу. Высоко над блестящими невесомыми шарами, над разноцветными парафиновыми свечками, прямо под венчающей ее серебристой звездой – два огромных мандарина, от которых исходит этот запах! Когда в середине января осыпавшееся, потемневшее дерево отец унесет во двор, каждый из близнецов – нам тогда еще не было и семи – получит по засохшему мандарину. И нет на свете ничего вкуснее…
Она отодвигается, откидывается на спинку стула. Легко закидывает ногу на ногу. Внимательно следит за моим лицом. (Может, ей нравится, что поглядываю на ее ноги?
Мне трудно говорить с этой почти незнакомой женщиной. Ловлю себя на том, что пытаюсь отвечать на вопросы как можно подробнее. В голосе что-то очень мягкое, очень влажное.) Нет, нельзя чтобы она с самого начала понимала, что происходит. Надо придать разговору более сухой, более деловой тон.
– Адвокат еще не раз понадобится, – пробухтел мой выжатый и вывернутый на просушку голос. – После этого процесса бракоразводный предстоит. А бывшая жена в Россию вернулась. Так что будет непросто… Хотя делить нам почти и нечего…
Прозвучало довольно прямолинейно, но нужно же было сообщить, что не женат.
В этот момент я замечаю, что влажное появляется не только в голосе и подмочена у меня не только репутация. Смотрю вниз и понимаю, что опрокинул на себя остаток воды из стакана. Вокруг взбухшей ширинки огромное мокрое пятно. Пытаюсь незаметно натянуть на колени скатерть. Ложечка звякнула о край чашки, и немного кофе из чашки Лиз выливается на блюдце. (Вот ч-черт! Надо же, как не везет!) Но она улыбается, не подавая вида.
Неуклюже спотыкаясь на каждом слове, будто перевожу себя с другого языка, рассказываю о процессе. Я слегка робею перед этой женщиной, перед ее красивым холеным лицом, безупречным бостонским акцентом. Временами она кажется знаменитой киноактрисой, случайно оказавшейся здесь и неожиданно согласившейся выпить со мной чашку кофе. Но Лиз слушает увлеченно, явно переживая за меня. В благовоспитанной даме проступает что-то от весьма энергичной социальной работницы. На меня обрушивается масса полезных советов – только не вздумайте сами защищать себя, судьи этого не любят, может плохо кончиться… имена адвокатов, как с ними разговаривать, сколько им платить… Произносится это без остановки, на одной некончающейся тревожной белозубой улыбке. И звучание слов, их прихотливый прерывистый ритм еще важнее, чем то, о чем она говорит.