Григорий Крячко – Суррогат мечты (страница 30)

Круглов кивнул.

-А что потом? – задал глупый вопрос Шухов.

-А потом, господа, вам надо просто вернуться сюда живыми, здоровыми и очень желательно, если с добычей. Я не хочу зря рисковать людьми, которых у меня и так мало, - Академик развел руками, - И, поверьте, не моя вина, что передовыми научными разработками приходится заниматься, буквально держа паяльник на краю стола. Хоть минимум из того, что мы успели сделать, надо спасти. Но ваши головы и жизни лично мне дороже любой аппаратуры.

Люди, сидящие перед Сахаровым, молчали. Переваривали полученную информацию.

-Что потом будет с Институтом? – спросил Круглов.

-Мы будем вынуждены уничтожить здание. Буквально сровнять его с землей. Либо это сделаете вы сами, либо, если вам не удастся, я вызову военный вертолет с термическим фугасом на борту, который просто разрушит здание и перекроет доступы в подвалы с остальными приборами и реактором. Навсегда. Реактор после остановки самозагерметизируется, его активная зона потухнет, и помещение с ним на самом нижнем ярусе подвала затопится металлопластовой пеной, которая просто превратит капсулу с реактором в непроницаемый монолит. И… все.

-Как мы сможем уничтожить здание?

-В большом сейфе, я отметил его красным маркером на плане, находится глубоковакуумный заряд. Он содержится там на самый экстренный случай, когда придет надобность в полном заметании следов. Например, как сейчас. О заряде знали только я, Лебедев и Каланча. Сейф вскроете своей отмычкой для дверей. Подробная инструкция по активированию устройства прилагается на внутренней стороне сейфа. Установите таймер и бегите подальше.

-Здание Института однозначно подлежит уничтожению? – спросил Круглов.

-Да, - печально вымолвил академик. – Там слишком опасно. Даже если учесть, что «Пульс» не работает и радиоактивный фон в пределах нормы, что виварий задушили газом, а снаружи не наползла разная нечисть в виде тех же ловушек, то вряд-ли мы сможем использовать Институт по былому назначению. Зона слишком плотно обосновалась в тех местах.

-Но ведь речь идет о миллиардах долларов финансовых затрат, которые вбухали в проект!

-Я что, не знаю этого? – начал раздражаться Сахаров. – Вы, любезный, мне еще азы экономики преподайте, Пола Самуэльсона того же процитируйте. Все мне прекрасно известно и без ваших истин. Сами логически рассудите: что мы будем делать с Институтом? Там оборудования море. Вы хоть представляете, как все это вывозить? Речь идет о нескольких железнодорожных эшелонах. Как это провести силами хотя бы одного авиаполка – я не представляю. Мне его никто и не даст даже в принципе. Затраты будут просто сумасшедшими и они многократно перекроют финансирование нашей базы на несколько лет вперед. Спасем оборудование, возможно, уже зараженное, облученное и неисправное. И что? А, простите, что вместо масла на хлеб потом будем мазать? Игра не стоит свеч.

Круглов, набычась, молчал.

-Считайте меня хоть кем, - продолжал Сахаров, необычайно многословный сегодня, - хоть реликтом постсоветских времен, хоть демагогом, хоть людоедом, но я и только я несу ответственность за всю эту кашу, которую мы все в целом и заварили. Виноватых искать я не буду, ибо поздно, да и бессмысленно. Надо просто срочно принимать решения и реализовывать их, успевая спасти то, что еще можно. Иначе потом будет просто поздно. Представьте хоть на минуту, что будет, если хотя бы часть аппаратуры Института попадет в руки не тем, кому следует? Будет катастрофа, и притом не только экологическая. Так что в этой ситуации проще вместе с водой выплеснуть и младенца.

Поднял руку Эдик. Академик кивнул ему.

-Какова все же вероятность, что там окажутся живые люди?

-Ничтожна, - пожевал губами академик. – Крайне ничтожна. Человеческий организм просто не способен вынести то, что творилось в рождающейся Зоне на момент первых, самых мощных Выбросов. Уцелели, да и то условно, лишь те, кто отсиделся в бункерах. А бедолаги, бывшие на тот момент сравнительно недалеко от ЧАЭС, как, например, Институт, вообще не могли пережить Взрыв. Времени просто не хватило, чтобы скрыться в убежище…

Люди в кабинете замолчали, не глядя друг на друга. Гробовая тишина повисла в воздухе.

Утро занималось сырое, туманное, серое, как душа бюрократа, и тяжкое, как крестьянское похмелье. Липкая отвратительная сырость сползала в открытую настежь форточку, оседала каплями воды на стекле окна, грязного, липкого, сто лет немытого и затянутого по углам паутиной. На столе гордо высилась батарея пустых пивных бутылок. В углу же возвышались «снаряды тяжелой артиллерии» - три емкости из-под зловонного сивушного портвейна «три семерки», в народе прозванного «три топора».

Засаленная пепельница ощетинилась грудой вдавленных в нее с непонятной яростью окурков. В глубокой миске, открыв от удивления над собственной судьбой, плавал ржавый селедочный труп с выгрызенным полукругом куском спины. Тут же примостился обрызанный с обеих сторон кусок краковской колбасы, половинка луковой головки и хлебная краюха, уже подсохшая. Вонь в кухне стояла своеобразная: смердело перегаром, кислятиной, потными носками и нижним бельем сомнительной свежести. В это амбре вплетался изящным акцентом аромат псины, рыбного рассола, тухлятины и сортирного фимиама. Временами в уборной сам собой начинал хлопотливо и беспокойно бормотать вечно сочащийся водой из неисправного бачка унитаз.

Под потолком светила и покачивалась от сквозняка засиженная до крапчатого состояния мухами лампочка, не выключенная еще со вчерашнего вечера. Обои под потолком, потемневшие до неразличимости первоначального цвета, кокетливо скрутились в трубочки.

Во всей однокомнатной квартире, убогой, бедной, донельзя запущенной, царило такое же, как и на кухне, оголтелое свинство. Чувствовалось, что хозяин не только не следит за своим жильем, но вообще появляется здесь редко, устраивает бедлам и покидает логово снова на неопределенный срок. Именно так оно и было. Квартира дичала так же, как и человек. Если здесь и жил некогда домовой, то он давно уж махнул на безобразие волосатой лапкой, собрал пожитки и сбежал восвояси.

На расшатанном и лишенном одной ноги (ее заменил кирпич) диване зашевелилась огромная нелепая куча тряпья. Заворочалась, закопошилась да и распалась на несколько ветхих одеял и старую тканевую куртку. Миру явилось небритая опухшая физиономия и всклокоченная шевелюра, стоящая дыбом. Мутные глаза бессмысленно озирали загаженную комнату.

Иван выпростал ноги из тряпья, почесал колено, сел на диване, запустил пальцы в растрепанные волосы и тихонько завыл. Ему хотелось умереть – прямо здесь, сейчас, быстро и безболезненно. Смерть казалась ему наиболее логичным прекращением страшных похмельных мучений. Ну сколько раз он зарекался себе: нельзя пить! Нельзя! Нельзя! Хоть бы кто нашлепал его тапком по носу, как паршивого нашкодившего кота! Иван невыносимо болел с похмелья, причем сам знал о мучительном пробуждении после пьянки. И каждый раз обязательно напивался снова после возвращения из Зоны.

Вчера ходок днем аккуратно, тайком пересек Периметр, причем буквально под носом у патрульного джипа войск контингента, миновал полосу отчуждения, умудрился не подорваться на минном поле и канул в небольшую лесополосу. Двумя часами позже он уже стоял на автобусной остановке и ждал автобус до Города. Тюк с обычной человеческой одеждой ждал его в условленном месте, в так называемом схроне, и туда вместо спортивной сумки с барахлом легло ружье, подаренный автомат, бинокль, радиометр и прочее снаряжение ходока.

Придя домой, Иван спрятал в надежный тайник две добытые в Зоне находки, наскоро умылся и, взяв тканевую авоську – побирушку, отправился в магазин. Затарился там портвейном (за неимением водки) и несколькими бутылками пива. Из пищи для насыщения греховной плоти набрал хлеба, колбасы, селедки и почему-то дешевых шоколадных конфет развесом.

Ивана во время передвижений по улицам неприятно поразило огромное количество солдат и военной техники, появившейся здесь за время пребывания ходока в Зоне. Армейский камуфляж пестрел буквально на каждом углу. На площади в центре городка торчало аж с десяток БТРов, а мимо дома, где жил Иван проползли две колесные БРДМки. В воздухе то и дело раздавался тяжкий лопот вертолетных винтов, в небе скользили хищные тени. Ходок с трудом давил в себе инстинкт упасть на землю и метнуться перекатом к ближайшей стене или дереву.

Откуда столько войск? И к чему это? Иван всей шкурой ощущал повисшее в воздухе ненормальное напряжение, как будто готовилось нечто грандиозное и, возможно, персонально для него опасное. Единственное, что подсказывала ему здравая логика – забиться куда подальше и не высовываться, хотя бы пока не решится вопрос: что именно затевается? Иван сказал неведомо кому «спасибо» за своевременный выход из Зоны. Если вояки так закопошились, то с них станется просто намертво блокировать весь Периметр, и это станет ловушкой для ходоков. Связываться с другими коллегами по опасному ремеслу Иван не рискнул. Кто знает, может быть, СБУ уже вовсю прослушивает все телефонные линии и каналы сотовой связи?

Людей в Городе было мало. Сразу после Второго Взрыва, когда Зона начала расширяться стахановскими темпами, никто не мог точно сказать: попадет городок в ее площадь или нет? Повезло – аномальная граница пролегла буквально в полутора – двух десятках километров от населенного пункта. Но напуганный народ уже сорвался с места, началась первая волна эвакуации, Город наполовину опустел. Потом понемногу сбежала еще часть населения, а те, кто остались, фактически сидели на чемоданах, готовые абсолютно ко всему.