- Но это же абсурд! – взмолился я, и тогда впервые столкнулся с безжалостным правосудием. Швак просто ударил меня кулаком по лицу, защёлкнул цепные наручи и повёл вниз. Маску он надел на меня совершенно неправильно: видеть я мог только левым глазом, да и то чуть-чуть. Дышать было тяжело, от напряжения весь покрылся испариной. Из разбитого носа текла кровь.
К счастью, на лестнице никого не оказалось. Какой позор – быть задержанным вот так, среди бела дня. Мощь инспектора меня впечатлила. Он буквально нёс меня – я почти не касался земли ногами! Нас ожидал черный автобус, похожий на тот транспорт, который недавно вёз меня во Дворец.
В полицейское управление мы попали с нижнего уровня. Здесь, под Сферой – самая совершенная система катакомб. В каждое здание ведёт два, а то и три хода, с разной высоты. Небрежно вытащив меня из автобуса, Швак поставил меня на ноги и повёл к лифтам. Его могучая рука лежала на моём правом плече, корректируя направление. Комната для допросов.
- Прошу прощения, - когда меня усадили на табурет, мне наконец удалось достучаться до полицейского. – Что происходит?
- Прежде чем мы начнём… Ты, наверно, пытаешься понять, где прокололся, как я смог раскусить твой план и раскрыть это дело. Всё просто. Интеллект. Это то, что есть у меня и чего нет у тебя. С Виктором у тебя были давние счёты. Какие – не знаю, может, он популярнее. Вас, писак, не разберёшь. Ты сманил его в метро, там и задушил. Почему задушил? Да потому что у тебя дома ни ножа нет, ни хорошей дубины. Зато – всякие нитки есть. Фенечки. Вам, писакам, такое нравится. Знаешь, что тебя выдало? Чувство вины. Ты к матери пришёл Виктора, и талонов ей всучил. Думал, мы не узнаем? А теперь ты ходишь в метро, чтобы проведать труп, но… Впрочем, тело мы уже нашли. А теперь я – весь внимание, - улыбнулся Швак, но вышло у него это неубедительно.
В этот момент мне хотелось засмеяться, но спазм поразил мышцы лица. Мне ведь ясно, что Виктора никто не убил. Они просто не смогли обнаружить его, а потому заподозрили убийство. И этот невежа всерьёз подозревает меня? Ну, коли так, то песенка спета. Даже если я буду упираться… Даже если продержусь день или два… В конце концов, я во всём сознаюсь, лишь бы прекратились пытки. О методах Полиции всем известно.
Они вырывают ногти. Ещё – зубы. Вообще им как-то странно нравится лишать человека выступающих частей тела. Так, стоп, этой части тоже? Которая выступает не всегда? В конце концов, если во всём «признаться», можно попасть на каторгу. А не в камеру переработки. Тягостное чувство заволокло душу, и это сразу подметил Швак.
Только чудо может меня спасти. Может, выхватить дубину и ударить его? Бежать в метро, а там – в Пустоши. Попроситься добровольцем в армию. Заговаривать ему зубы, бесконечно долго… Меня спасёт чудо, или…
- Разрешите сделать звонок в Редакцию. Сегодня пятница, знаете ли. Один звонок, и я сразу во всём признаюсь. Обещаю.
- Ну конечно, мы ведь не звери, - инспектор протянул мне кнопочный телефон. Бьюсь об заклад, что нужных цифр он не знает. Я набираю их по памяти. Но совсем не те цифры, которые могли бы соединить меня с местом работы.
Гудки, долгие гудки. Настолько длинные, что я едва не отчаялся. На том конце провода раздался бархатный голос Крокса, нисколько не удивленный. Словно он ждал моего звонка.
- Магистр, искренне прошу прощения за этот звонок, - мой голос дрожал. - Это Александр. Ваш кандидат.
- Говорите, - Крокс, как всегда, предельно конкретный.
- Меня задержали. По какому-то нелепому обвинению.
- Кто? – осведомился магистр.
- Инспектор Швак.
Тишина, молчание длилось несколько секунд. А затем… Затем в трубке раздались гудки. Полицейский глядел на меня с той же самодовольной улыбкой. Я догадался, что он не понял, кому я позвонил и зачем. На меня нахлынуло отчаяние и апатия. Неужели Крокс так быстро открестился от меня, хотя заверял в своём восхищении? Неужели он не поможет разобраться в этом деле?
- Совершенно стандартная процедура… - протянул Швак. – Сейчас я предложу тебе, Александр, написать признание. Не только в убийстве Виктора, разумеется. Пиши всё, что общество должно знать о тебе. С кем ты ел. С кем ты спал. Кого в редакции за задницу лапал. Не только про женщин, Алесандр. Про парней тоже пиши.
- Про парней?! – возмутился я. – Мне только женщины нравятся.
- Да будет тебе известно… - поучительным голосом произнёс инспектор. – Редкий писатель знает, как пользоваться по назначению своей задницей.
- Я не такой!
- Пиши, пиши, - кивнул Швак. – Ориентация твоя не может быть обычной.
В тоне полицейского было столько патетики, что мне захотелось взять у него интервью. Сделать фото на память. Так вот, как они раскрывают преступления! Ни дать, ни взять – профессионалы.
- О любых кражах пиши, - продолжал Крокс. - С кем ты на работе спишь, чтобы, значит, секретарю или журналистке больше часов нарисовать в табеле. Где алкоголь покупаешь. Сколько раз в день думаешь о том, что неплохо бы о Главе плохо написать. О своих стихах. Может, о мужиках нет-нет, да и подумаешь. Понятно?
- Да, - ответил я. – Ну, про алкоголь, инспектор, Вы и сами можете написать. А на работе ни с кем не сплю. Честно. И про мужиков тоже не думаю.
- Ты меня не обманешь, - улыбнулся Швак. – У тебя есть тридцать минут. Потом мы начнём дознание.
Степенно и неспешно инспектор встал из-за стола. Вытянул руки и хрустнул костяшками пальцев. Затем он начал раскладывать перед собой богатый арсенал инструментов дознания. Длинные иглы. Острые звёздочки. Кусачки и плоскогубцы. Телескопические дубинки. Какие-то электрические приспособления, о назначении которых можно только догадываться.
- Пиши-пиши, - сказал он почти ласково. – Тебе скидка выйдет.
Я взял ручку и начал заполнять шапку. Указал свою фамилию и имя, должность. Место проживания. «Чистосердечное признание». И тут озадачился. В чём, по сути, мне признаваться? О чём рассказать? Мне есть, что скрывать. Очень даже много всего. О чём же написать? О том, как начал вести дневник, что строжайше запрещено? Что похитил в редакции ноутбук и карты памяти? Познакомился с Сопротивлением? Участвовал в нелегальных собраниях?
Думая обо всех этих эпизодах, я так и застыл с ручкой наперевес. За такое меня не просто уничтожат – само имя вычеркнут отовсюду. Заставят забыть тех, кто меня знал. Но Крокс, казалось, ничуть не озадачен тем, что моё «признание» не продвигается вперёд. Он улыбался, предвкушая пытки. Несколько минут прошло в молчании, но затем – дверь резко распахнулась.
- Что? – ярости инспектора не было предела. – Да как вы смеете? Там же табло горит: идёт дознание!
Стражи, коих было не меньше пяти человек, ринулись к инспектору. Двое повисли на могучих плечах полицейского. Он смахнул их, словно детей. Третий, не столь решительный, нанёс короткий удар электродубинкой. Потом ещё один. Только с пятого или шестого разряда Швак, наконец, рухнул. Столь же быстро, как и вошли, они вынесли инспектора из кабинета.
Один из стражников подошёл ко мне и сказал хриплым голосом, положив руку на плечо:
- Магистр просит извинений за доставленные неудобства. Его приказ по-прежнему в силе. Вы не передумали?
- Никак нет! – на армейский манер ответил я.
- Сейчас вам выпишут пропуск на выход. Хорошего дня».
Запись 28
- Отчего он такой… Крошечный? – спросил Владимир. Он с недоумением крутил в руках младенца, своего сына – действительно маленького.
- Твоя жена… То есть, моя дочь… Она родила его за два месяца до срока, - объяснил Феликс, вытирая слёзы морщинистой рукой. – Чудо, если он выживет. Чудо.
Владимир вернул сына бабке, которая тут же завернула его в тряпицы и унесла в тепло хижины. Роды Леи прошли тяжело: она спала уже второй день, а кровотечение не останавливалось, только его интенсивность несколько снизилась. Феликс, известный врачеватель, делал всё, чтобы спасти дочь. Вместе с Владимиром они зашили раны и постоянно делали перевязки.
- Лея выживет, - сказал Феликс нарочито бодрым голосом. – Такое не редкость здесь. Отец мне рассказывал, что там, внутри Клетки, есть особые врачи. Они занимаются только детьми и матерями.
- Он не врал, - ответил Владимир. Он пытался разобраться в своих чувствах, но не получалось. Лея подарила ему двух дочерей: сильных, статных и абсолютно здоровых. Каждый раз её роды были, будто лёгкая прогулка. А тут – принесла слабого сына и сама оказалась на пороге в страну теней.
- Что за глупость, - произнёс Феликс. – Неужто там так много рожениц, что нужен целый врач для них?
- Много, - ответил Владимир. – Нам нужен такой врач.
Здесь, среди диких людей, не принято показывать чувства. Они относятся к ним, как к слабости. А потому он всеми силами демонстрировал безразличие, отстранённость. Он сам уже думал, размышлял, как спасти сына и свою жену. Пришло время действовать. Керн снова оказался рядом – совсем под рукой.
