Григорий Голосов – Политические режимы и трансформации: Россия в сравнительной перспективе (страница 50)

По большому счету, однако, я не нахожу тему коалиционной политики серьезной в применении к современной российской ситуации. В широком смысле она, конечно, не только заслуживает обсуждения, но и издавна обсуждалась академическими политологами. Правда, в фокусе их внимания всегда оставалась коалиционная политика на уровне парламента, то есть в условиях, когда выборы уже прошли. В парламентских системах, особенно если они сочетаются с многопартийностью, коалиционная политика имеет решающее значение для формирования дееспособных правительств. В президентских системах она менее важна, но все же играет значительную роль, обеспечивая эффективность законодательного процесса.

Понятно, что в условиях авторитаризма и порождаемой им парламентской монополии о коалиционной политике такого рода не может быть и речи. Правда, демократия знает и другой тип коалиционной политики – предвыборные коалиции. Это сравнительно редкое явление, возможность которого решающим образом определяется избирательной системой и структурой межпартийного соревнования. Однако вдаваться в объяснение этого тезиса не буду, поскольку стимулы, побуждающие партии к коалиционным стратегиям в условиях демократии, не имеют ничего общего с политическими реалиями современной России.

Тем не менее предвыборные коалиции иногда создаются и в условиях авторитаризма. Чтобы проанализировать это явление, разберемся в тех стимулах к их созданию, которые действительно существуют в современных автократиях. Этих стимулов немного, и они редко реализуются таким образом, чтобы дать положительный с точки зрения интересов оппозиции эффект. Однако обзор стратегических соображений, стоящих за попытками такого рода, не помешает.

Начну с того, что самая распространенная форма предвыборных коалиций в условиях авторитаризма – это коалиции партий, бойкотирующих выборы. Разумеется, речь здесь идет не об обращенных к избирателям призывах к отказу от голосования со стороны политиков, которые сами не имеют возможности участвовать в выборах. К сожалению, в России за словосочетанием «бойкот выборов» закрепилось именно такое нетривиальное значение. Нет, речь идет о солидарной стратегии партий, которые имеют право и возможность побороться за власть на выборах, но сознательно отказываются от этого, ссылаясь на нечестность избирательного процесса.

Существует научная литература, убедительно показывающая, что бойкот – одна из наименее эффективных стратегий антидиктаторской оппозиции. По итогам бойкотируемых оппозицией кампаний правящие силы, получив президентский пост и/или колоссальное парламентское большинство, рассматривают такие результаты не просто как победу, но и как мандат на то, чтобы подавить оппозицию, ссылаясь на отсутствие у нее электоральной поддержки.

Единственная ситуация, в которой подобная коалиционная стратегия оказывается оправданной, возникает, если объединившиеся оппозиционные партии имеют разумные основания рассчитывать на то, что народ не признает итоги выборов, по призыву оппозиции выйдет на улицы и свергнет режим. Такой сценарий нельзя признать абсолютно невероятным, но он почти никогда не осуществляется. И действительно, если оппозиция настолько сильна, что способна поднять народ на восстание, то зачем ей вообще бойкотировать выборы? Тогда уж лучше поучаствовать в выборах и, если их результаты будут фальсифицированы властями, призвать народ к протесту. По такому сценарию прошла, например, Желтая революция 1986 года на Филиппинах.

Однако филиппинский случай – довольно необычный. В подавляющем большинстве случаев коалиции оппозиционных партий, ставивших своей целью победу на выборах, не добивались успеха. Причина проста и очевидна: авторитарные выборы вообще устраиваются не для того, чтобы автократ их проигрывал. Обычно такое случается при условии, что сам режим уже вступил в фазу развала.

И если рассматривать такое развитие событий, при котором это произойдет в ближайшем будущем, всерьез, то разумная тактика оппозиции состояла бы в том, чтобы требовать отмены выборов и переговоров с властями. Это в итоге привело бы граждан на избирательные участки, но не сразу, а после удовлетворения некоторых базовых требований и по совершенно иным правилам.

Для реализации такой повестки дня было бы и правда полезно создать коалицию оппозиционных сил, как это было сделано летом 1989 года в Венгрии. В то время венгерские оппозиционные группы были слабыми, конфликтовали между собой, придерживались различных взглядов: не только либеральных, но и националистических, и умеренно левых. Власти пытались обратить разрозненность оппозиции в свою пользу, но оппозиционеры приняли решение о создании «Оппозиционного круглого стола» и выдвинули требования к властям солидарно, оставив разрешение собственных разногласий на тот момент, когда им придется отстаивать свои позиции перед избирателями в ходе честной избирательной кампании. Эта стратегия оказалась вполне успешной.

Таким образом, единство оппозиции может приобрести критическое значение в том момент, когда она действительно вступит в политический процесс, начнет выдвигать требования к власти не декларативно, а с обоснованным расчетом на их полное или частичное выполнение. При этом важно избежать двух возможных (и, к сожалению, весьма высоко вероятных) проблем. Во-первых, у тех оппозиционных групп, которые получат возможность взаимодействия с властями, будет сильный соблазн подыграть властям, представляя других оппозиционеров как безответственных маргиналов. Во-вторых, у этих других оппозиционеров будет сильный соблазн обрушиться на взаимодействующую с властями фракцию как на предателей, «марионеток Кремля» и т. д.

Полностью устранить эти соблазны, на мой взгляд, не удастся. Они практически неизбежны. Однако надо понимать, что если развитие событий внутри оппозиционного лагеря пойдет по этому пути, то по делу демократизации в России будет нанесен колоссальный удар. Избежать этой проблемы можно на основе правильного понимания ситуации лидерами демократического движения. На это можно лишь надеяться. Однако если проблема будет решена, то ее решение откроет путь к формированию общего набора требований оппозиции.

4.6.1 Цели оппозиции

Начать следует, очевидно, с той формы неконфликтного взаимодействия между властью и оппозицией, которая является наиболее важной и результативной с точки зрения воздействия на процесс принятия решений, – переговорного процесса. Тут следует сразу же констатировать, что до этого в России еще очень далеко – если не хронологически (мы не знаем, что день грядущий нам готовит), то, выражаясь по-научному, структурно. А если попросту, то российская власть не испытывает ни малейшего желания вступать с оппозицией в переговоры, поскольку безраздельно верит в свою способность победить ее репрессивными методами, а у оппозиции нет никаких средств, которые побудили бы власть изменить эту установку.

При этом совершенно несомненно, что если оппозиция расширит свое влияние, то ее выход на переговоры с власть имущими – с властями в целом или с какими-то фракциями правящего класса – станет и желательным, и даже неизбежным. Не вдаваясь в детали, хочу в связи с этим выделить один момент, который может приобрести существенное значение в будущем. Переговорные процессы лишь в редких и исключительных случаях носят полностью открытый характер. Это – своего рода дипломатия. Во-первых, как и всякая дипломатия, хорошие переговоры требуют тишины. Во-вторых, переговоры обычно заканчиваются компромиссами. Обе эти особенности бросают оппозиции серьезный вызов, причем источник вызова – внутри самого оппозиционного движения. Любое его переговорное взаимодействие с властями становится источником проблем между лидерами движения и его активом.

Активисты – важнейший ресурс, на который лидеры оппозиции могут опереться в борьбе за власть. Но когда достижение этой цели начинает маячить на горизонте, то взгляды лидеров и актива зачастую расходятся, причем это расхождение заложено в самой природе массового политического движения. Ведь активисты приходят в политику, движимые идейными, нередко – вполне альтруистическими соображениями. Часто они не хотят власти для себя, стремясь лишь к уходу тех, кому она уже принадлежит. Лидерам, естественно, этого недостаточно.

Поэтому активисты, во-первых, крайне болезненно относятся к любым теневым контактам лидеров движения с представителями правящих кругов. По этому поводу они испытываю чувства сродни ревности, ощущают себя обманутыми. Во-вторых, среди активистов обычно много людей, ценящих политическую борьбу как таковую, но совершенно не ценящих компромиссы, расценивающих их как предательство.

В условиях массового движения это противоречие между лидерами и активом разрешается сравнительно легко – за счет того, что лидеры могут опереться на рядовых сторонников движения, которые участвуют в его работе, но не с такой степенью вовлеченности, как активисты. Отличие нынешней российской ситуации – в том, что массового движения нет. Более того, нет и сколько-нибудь значительного политического актива внутри страны. В качестве его суррогата выступают группы поддержки в соцсетях, где сильная идейная приверженность целям оппозиции не сочетается со сколько-нибудь серьезным практическим участием в ее деятельности. Возможно, в истории не было более бескомпромиссных наблюдателей политики, чем политически ангажированные пользователи соцсетей.