Григорий Голосов – Политические режимы и трансформации: Россия в сравнительной перспективе (страница 46)
Институциональное устройство современной России исключает подобную политическую динамику. В подавляющем большинстве регионов у власти стоят группы, которые во многом, если не во всем, обязаны своим положением благосклонности Кремля. Они хорошо сознают, что вряд ли сохранят свою власть, в России неразрывно связанную с контролем над экономикой, в случае распада страны. Никакой борьбы за независимость от них ждать не приходится, как не наблюдается и сколько-нибудь серьезных местных группировок, которые могли бы бросить вызов нынешним региональным властям под лозунгом борьбы за независимость. Этот лозунг просто не сработал бы как средство массовой политической мобилизации.
Надо отметить, что децентрализация, которая произошла в России в 1990-х годах, в значительной степени была обусловлена не борьбой самих регионов за самостоятельность, а логикой «сброса балласта». Федеральный центр, занятый макроэкономическими реформами и политическими схватками в Москве, не располагал ни ресурсами, ни политической волей к тому, чтобы удерживать централизованный контроль над регионами. Что касается самих региональных властей, то стремления полностью избавиться от опеки Москвы никто, кроме Чечни, тогда не выказывал. Татарстан, проведя в 1992 году успешный референдум о «суверенитете», из состава РФ не вышел. А когда в 1999 году, на пике местной вольницы, региональные начальники создали свой избирательный блок, то назывался он «Отечество – Вся Россия» и одним из его лидеров был президент Татарстана Минтимер Шаймиев.
Я думаю, что если распад России и станет возможным вследствие какого-то катастрофического развития событий, то произойдет это именно вследствие «сброса балласта». Иными словами, полная и окончательная децентрализация России может быть осуществлена лишь в строго централизованном порядке, путем насильственного предоставления регионам независимости. Вот тогда станут возможными и Воронежская республика, и Брянский султанат, да и что угодно.
Для самих регионов такой сценарий чреват, конечно, жуткими последствиями. Ведь практически повсеместно это вызвало бы ожесточенную борьбу за оставшуюся без присмотра власть между разными местными группировками, и борьба между ними вряд ли была бы мирной. Людей, оснащенных оружием и умеющих им владеть, в регионах и сейчас достаточно, а будет еще больше после того, как начнется возвращение с украинских фронтов. Опыт 1990-х показал, что против государственной машины «ветераны конфликтов» бессильны, способны лишь отстаивать свои льготы и привилегии, но если эта машина начинает разваливаться, то они легко могут оказаться «делателями королей».
4.5 Игроки в процессе трансформации
Процесс политической трансформации – всегда двусторонний. С одной стороны, в нем участвует существующий режим. О его природе в этой книге сказано уже достаточно. С другой стороны, в центре любого процесса политической трансформации находятся игроки, которые желают и способны вступить в борьбу за власть в общегосударственном масштабе, но не обладают ею в начале процесса. Такие игроки называются оппозицией. Разумеется, в реальном мире взаимодействия, происходящие в ходе политических трансформаций, всегда носят многосторонний характер.
4.5.1 Внутрирежимные игроки
Теоретическим обобщением процессов политической трансформации, происходивших в странах Южной Европы, а особенно – Латинской Америки в 1970—1980-х годах, стала наука о переходах к демократии, так называемая транзитология, в разработке которой ведущую роль сыграли работавшие тогда в США политологи Гильермо О’Доннелл и Филипп Шмиттер [1986]. В рамках этой теории авторитарная правящая группа и противостоящая ей демократическая оппозиция рассматриваются как участники игры, результатом которой могут стать как демократизация, так и сохранение авторитаризма. Центральное значение в ходе этой игры имеют «временные соглашения» и «долговременные пакты». Это компромиссные решения, определяющие, кто останется на политическом поле, по каким критериям будут выявляться победители и побежденные и какие способы решения проблем неприемлемы для всех игроков.
Итогом серии «соглашений» и «пактов» становится возникновение тех или иных политических институтов, а их характеристики, в свою очередь, влияют на жизнеспособность формирующейся демократии. Чем более всестороннее согласие по поводу «правил игры» достигнуто на этапе демократизации, тем с большим оптимизмом можно смотреть на дальнейшее политическое развитие.
Идеалом транзитологов был «переход путем пакта», в результате которого все ранее конфликтовавшие между собой фракции правящего класса принимают новый политический режим. Наихудший же путь к демократии – это революция, после которой всегда находятся политические силы, чувствующие себя оттесненными «на обочину» и стремящиеся к реваншу. Вообще, транзитологи рассматривали широкое участие масс в демократизации как не очень желательное. Пакты заключаются в узком кругу. Надо сказать, что такая «наука о демократизации» весьма эффективно решала задачи, встававшие при анализе европейского (особенно испанского) и латиноамериканского опыта демократизации.
Одним из ключевых понятий транзитологии стал концепт «раскол элит». В России, не столько ввиду популярности науки о переходах к демократии (ее основные положения не очень широко известны и немногими разделяются в нашей стране), сколько с легкой руки публицистов, это понятие приобрело широкую известность. Стоит только какому-нибудь крупному бизнесмену высказаться против властей, а какому-нибудь чиновнику – оказаться в реальной или кажущейся опале, как раскол элит начинают обсуждать в прессе. В действительности, однако, это довольно узкое понятие, которое совершенно не стоит относить к любым разногласиям внутри правящего класса. Раскол элит – один из моментов процесса трансформации, а если такого процесса нет, то и говорить об одном из его моментов бессмысленно.
Логическая конструкция, стоящая за понятием о расколе элит, такова. Если силы режима вступают во взаимодействие с оппозицией, то это само по себе означает, что путь к пакту открыт. Это не отменяет того факта, что участники переговоров со стороны режима в целом заинтересованы в том, чтобы пойти лишь на минимальные уступки. Но это означает, что отдельные внутрирежимные группировки готовы пойти по пути изменений дальше, чем другие. Уступчивые группировки – это, на языке транзитологии, «голуби». Им противостоят «ястребы», готовность которых к уступкам минимальна или даже вовсе отсутствует, потому что они рассматривают само взаимодействие с оппозицией как тактический ход, а не как реальную стратегию перемен.
Соответственно, в среде оппозиции выделяются «умеренные», готовые к заключению пакта, и «радикалы», стремящиеся к тому, чтобы полностью и как можно скорее положить конец режиму. Важно, что в силу каких-то соображений, искренних или тактических, в процессе взаимодействия участвуют все четыре группы. Однако успех трансформации с точки зрения транзитологии критическим образом зависит от баланса сил между ними. Чем выше удельный вес «голубей» и «умеренных», тем выше шансы на успешное достижение пакта.
Из этой логики вытекает, что если Россия будет действительно двигаться к демократии, то какие-то фракции правящего класса будут рассматривать переход к демократии как выгодный для себя. А это довольно распространенное явление. Более того, можно назвать несколько примеров, когда даже персоналистские диктаторы, «ястребы» по определению, рассматривали переход к демократии как приемлемый для себя.
Вне поля внимания транзитологии оказался, например, случай перехода к демократии в Доминиканской Республике в конце 1970-х годов, который вообще обошелся без переговоров, без всяких круглых столов и без пактов. Там диктатор Хоакин Балагер под давлением Соединенных Штатов – но в значительной степени и потому, что был уверен в собственной непобедимости на любых выборах, – декретировал свободные выборы и проиграл их. Потом он какое-то время побыл в оппозиции, снова выиграл выборы уже в демократических условиях и вернулся к власти, но реставрировать диктатуру уже не смог (хотя некоторые поползновения в этом направлении были) и стал, в общем, довольно успешным демократическим президентом. Это, конечно, редкий случай. Как правило, так не бывает, и я бы полностью исключил такую перспективу для России.
В мировой практике чаще встречались случаи, когда «голуби», все еще находясь у власти, рассматривали демократию как возможность мирно, не подвергаясь репрессиям, отойти от политических дел, уладить свои частные дела, немного позаниматься бизнесом, еще лучше обеспечить свое потомство. А потом, рассуждали они, если мы захотим, то демократия даст нам шанс вернуться к власти. Это рассуждение особенно характерно для гражданских политиков, которые связаны с авторитарными режимами, потому что профессиональные военные во всем мире часто предпочитают возвращаться в казармы. Впрочем, я думаю, что для России возвращение в казармы – это не очень корректное выражение для описания их дальнейшей траектории. Факт состоит в том, что переход к демократии всегда происходит с согласия, а иногда по настоянию каких-то фракций правящего класса, когда они начинают понимать, что это для них наиболее щадящий выход из ситуации, поворачивающейся не в их пользу.